— Фэй Сетон — несчастный человек, которого облили грязью и… совсем затравили, как вы сами видели и слышали. А я только хотела узнать, могла ли она совершить преступление, так как ничего конкретного мне не было известно. Впрочем, ее бы уже осудили, если бы она кого-то убила. Но из рассказа профессора Риго можно было понять, что к убийству она вообще не причастна, и я просто не знала, что делать дальше. — Барбара с досадой пожала плечами. — Вы, наверное, помните, что в ресторане «Белтринг» меня интересовали только подробности убийства. Все, что происходило до того, все эти обвинения в безнравственности и… в смехотворных злодействах, из-за которых крестьяне чуть не забили ее камнями, меня вовсе не занимали. Это была заранее подстроенная западня, до мелочей продуманная низкая интрига, чтобы ее опорочить! — Барбара почти кричала от волнения. — Я это знаю! И могу доказать! У меня есть целая пачка писем, рассказывающих, как с ней обошлись! Ее жизнь стала сущим адом из-за гнусных лживых слухов, которые не только очернили ее в глазах судебных властей, но едва не сломали ей жизнь. Я могла ей помочь. Я могу ей помочь. Но я слишком труслива! Я слишком труслива!!!

Глава XV

— Лейкастер-сквер! — нараспев выкрикнул проводник.

Один или два человека вышли, и длинный полупустой поезд продолжал путь. Солдат-австралиец храпел, звонок звенел на каждой остановке, извещая проводника в головном вагоне, что можно закрывать двери. До Кемпден-Тауна было еще довольно далеко.

Майлз уже не следил за остановками, он снова очутился в кабинете на втором этаже отеля «Белтринг» и смотрел на Барбару. Она не спускала глаз с профессора Риго там, за столом; он вспоминал, как менялось ее подвижное лицо во время рассказа, какое недоброжелательное и презрительное выражение оно приняло, когда Риго передал, как Говард Брук проклинал и оскорблял Фэй Сетон в Лионском кредитном банке.

Теперь Майлз оценивал каждое слово, каждый жест с иных позиций, в новом свете.

— У профессора Риго очень острый глаз, — продолжала Барбара, — он фиксирует каждую деталь в отдельности, но не способен схватить суть вещей и явлений. Ни разу, ни единого разу он не пожелал или не смог взглянуть в самый корень событий. Я чуть не заплакала, когда он в шутку назвал себя слепым филином, потому что в определенном смысле это абсолютно верно. В течение всего лета профессор Риго опекал Гарри Брука, читал ему мораль, учил уму-разуму, но так и не разглядел его нутра. Гарри со своей спортивной фигурой и смазливой внешностью, — сказала Барбара, брезгливо поморщась, — выглядел довольно привлекательно, хотя был просто-напросто жестоким, бездушным парнем, который решил настоять на своем.

(Бездушным… бездушным… Где недавно слышал Майлз это определение?)

Барбара кусала нижнюю губу.

— Вы помните, — сказала она, — Гарри вбил себе в голову, что будет художником?

— Да, помню.

— И что по этому поводу у него были стычки с родителями? И что после каждого скандала, как подметил профессор Риго, он или лупил в ярости по теннисному мячу, или сидел на теннисном корте бледный от злости?

— Помню, конечно.

— Так вот, Гарри знал, что с этим его страстным желанием родители не согласятся ни за что на свете. Они его боготворили и именно поэтому никогда не отдали бы развратной богеме, как они полагали. А сам Гарри не был в достаточной мере мужчиной, чтобы плюнуть на кучу отцовских денег и действовать на свой страх и риск… Мне противно говорить об этом, — прибавила Барбара, помрачнев, — но это чистая правда. Еще задолго до того, как к ним приехала Фэй Сетон, Гарри с ослиным упрямством начал строить всякие планы, чтобы сломить сопротивление родителей. Когда появилась Фэй и стала секретаршей отца, ему показалось, что вот наконец есть реальная возможность добиться своего. Я… я совсем не знаю эту женщину, — задумчиво проговорила Барбара. — Я могу судить о ней только по письмам. Я, конечно, могу ошибаться, но мне она кажется приветливой и бесхитростной, действительно неопытной, немного романтичной и без особого чувства юмора… Гарри Брук нашел к ней подход. Сначала он вознамерился влюбиться в Фэй…

— Вознамерился влюбиться?

— Да.

Майлз смутно ощутил, как его взбудораженные, беспорядочные мысли начинают выстраиваться в логичный ряд, такой логичный, что…

— Тоттенхем-Курт-роуд! — выкрикнул проводник.

— Минуточку, — сказал Майлз. — Знаете, есть старая грубоватая пословица из жизни собак: если «она» не захочет, «он»… и так далее…

— Знаю, — кивнула Барбара, слегка покраснев. — Эта пословица применима и к людям и тем чаще приходит на ум, когда женщина замкнута и недурна собою, когда у нее есть привычка опускать глаза или она увлекается игрой в гольф. Вот тогда все точно знают — кто кого соблазняет. План Гарри был страшен своим цинизмом. Он стал забрасывать отца анонимными письмами, содержащими подлую клевету на Фэй Сетон…

— Анонимными письмами, — повторил Майлз.