Зима отступила. Уже третий день красные лучи и длинные тени наведывались в холодный северный город. Мёртвые стены пустой квартиры приняли старую хозяйку. Приняли, но не смогли узнать: лицо её постарело, волосы посерели, глаза утратили блеск. Печальный взгляд цеплялся за прошлое. Детские тапочки сиротливо забились в пыльный угол. Знакомые, привычные вещи, прежде любимые, терзали сердце. За три месяца в больнице она отвыкла. Но ничто не давило так сильно, зло и беспощадно, как глухая, пульсирующая тишина.

— Почему его никак не наказали?!

— Но мы не можем, он всего лишь больной.

— Что значит больной? Он же убийца. Он мою дочь убил. Едва не убил меня.

— Вы же знаете, что звероедение — это болезнь. Научно доказано. Больной принял вашу дочь за кролика и съел, ему назначен курс терапии, он принимает таблетки.

— Но он человека, человека съел, а не…

— Вы должны быть терпимее.

Последний взгляд на мёртвые углы и пустой диван, и окна ответили хлопнувшей двери. Тяжёлые шаги спустили женщину во двор, где три подъезда выходили в залитый асфальтом квадрат. Прежде он был пуст. Но всё изменилось — теперь он населён. На неё внимательно смотрели странные существа, которых она прежде не замечала — бесформенное пятно на скамейке, другое подпирает стену, третье выглядывает из-за мусорного бака. Во всех узнаётся что-то общее и уродливое: толстые шеи, опухшие лица, сизые пятна под желтыми больными глазами.

За спиной булькает чей-то голос, и воздух пропитывается утробным смрадом:

— Одинокая женщина. Думает, что кролик был её дочерью.

— Она, похоже, тоже кролик.

— — —

— Чего только не бывает, — отозвался один из незнакомцев, сидевших у костра вместо ребят.

— У меня тоже история есть, — скрипучим голосом сообщил другой и протянул руку за фигуркой. В этот момент пламя полыхнуло ярче и осветило его кисть, та вспыхнула, как лампочка. И друзья увидели три толстых пальца, покрытых зеленоватой сморщенной кожей.

Существо зажало в руке фигурку, поёрзало на пеньке, который раньше занимал Филин, и начало:

<p>Чудовища</p><p>^{А. Жарков, Д. Костюкевич}</p>

— Ты ведь знал, чем это закончится, — сухо сказал Шэр-ар-дю. — Ведь знал.

Эрх-ин-ка молча смотрел мимо инспектора. На дверь в конце коридора, над которой пульсировала алым статус-лента. Кольца наручников пели запястьям колыбельные.

— Молчишь? Не думал, что она может залететь? Когда трахал это чудовище, не допускал такого расклада?.. — Инспектор замолк. Жёсткий наконечник хвоста выбил из дополнительной головы Эрх-ин-ка гулкий звон. — Куда пялишься! На меня смотри! — закричал Шэр-ар-дю в глаза арестованному. — Не знал, что человеческая самка может забеременеть от киньлисанца?! Это же международный скандал!

Эрх-ин-ка упрямо поднял взгляд на дверь. В уголке порванного рта блестела кровь. Инспектор занёс кисть хвоста для нового удара, но что-то его удержало. Он посмотрел через плечо — на дверь палаты.

— Да. Она там. Твоя Кристина… И ты знаешь, что теперь ждёт это беременное чудовище.

Это было хуже удара. Хуже смерти. Лицо Эрх-ин-ка исказила боль.

— Эрх…

— Да, Кристина?

— Ох… ты можешь немного медленнее…

— Конечно, память моих сердец. Конечно…

— Говори… что угодно…

И Эрх-ин-ка говорил, хотя представители его народа не пользовались словами во время соития. Роль зрения и осязания, главенствующих органов чувств у людей, у киньлисанцев также была незначительна. Киньлисанцы получали наслаждение от «созерцания» физиологических процессов партнёра.

«Цикл сексуальной реакции» Кристины был прекрасен, как танец трёх Солнц на клинке Ра-аба-ха. Эрх-ин-ка (а рядом с ней — просто Эрх) не испытывал ничего подобного. Никогда.

Он пил события, происходящие с организмом Кристины, как божественный коктейль. Во время ласк, нарастающего возбуждения, сладкого страха, толики отвращения к его твёрдому телу, оргазма и… Все эти стадии являлись частью продолжительного процесса сексуальной реакции.

Эрх чувствовал, как начинает выделяться её вагинальная смазка. Как расширяется и удлиняется влагалище. От прилившей крови набухают половые губы, клитор и грудь. Учащается сердцебиение, дыхание и кровяное давление.

А потом эти изменения нагнетались, росли. Быстро. Очень быстро. Быстрее подлунного затмения.

И в какой-то момент ему становилось мало «созерцания», он желал ощущать её и себя. Вместе. Единым целым. Он удлинялся и уплотнялся, заменяя отсутствие собственных нервных окончаний рецепторами Кристины, и оглушающая волна выкидывала их к порогу оргазма, единого для обоих.