Читаем Журнал Наш Современник 2008 #8 полностью

Страстная борьба России за недра, за необходимые казне серебро и золото, за позарез нужные медные и железные руды, за новые рынки явлена в романе Родионова во всём размахе. Купеческие караваны, царские экспедиции, жестокое коварство мелких князей, лукавая восточная "дипломатия", предательство и святость, всеобщее воровство и жажда познания. сё как там, в Петербурге, в Европе, где хоть платье поопрятнее и парики покудрявее и дипломатия потоньше, но коли приглядеться (а писатель приглядывается), то и там ещё ни границ, ни пределов, и всё тоже ещё кипит и движется. И где честь-то хороша, да неприбыльна. Где Пётр гнёт своё, Англия своё, Швеция своё, да и мелкие княжества - своё, а возьмёт больше тот, кто смел и увёртлив, у кого побольше золота и пушек, кто злее и жёстче.

Но Пётр-то в романе хоть и повсеместен и хоть пронизывает всякую судьбу, и за всяким домом глядит, и хоть сам проживает тут часы полтавской славы и прутского поражения, Гангутской виктории и рассчитанного европейского унижения, хоть при нас пытает и убивает сына, а всё-таки и не вовсе главный герой. А главный-то Матвей Петрович Гагарин - тобольский губернатор, глава "всея Сибири", знавший в книге дорогие часы всесилия, заносившийся выше небес, а кончивший на "глаголе", на привычной осьмнадцатому веку виселице, когда "вспороли всеобщее оцепенение барабаны и палач набросил на голову князя мешок". После страшных пыток, которые тут обсказаны во всех подробностях и про которые и читать страшно, а уж терпеть как - никакого воображения не хватит. А он вот - казнокрад, вор и честолюбец - выдержал. И в главном, признания чего домогались и Пётр, и палачи (собирался ли князь отложиться от России?), так и под страшными пытками не признался. И потому что, в отличие от Петра, Рюрикович, о чём и кричит Петру с дыбы в лицо, и потому, что, как мы уже сами догадываемся, несмотря на все обвинения, действительно не хотел отложиться. Ибо русский во всём. И гордостью русской и строил Сибирь.

этом чудо и победа Родионова, что он всё огромное население книги писал во всей русской широте, которая даже и Достоевского смущала, так что он хотел "сузить" русского человека. А Родионов вот не сужает - уж какой есть, такой есть!.. И украдёт, и покается, и во все тяжкие пустится, а завтра последнее отдаст. И сжульничает, пока лихо не придёт, а в страшный час встанет свято и победит.

Наверное, это вышло так убедительно оттого, что автор побыл и царём, и ханом, князем и нищим, рудознатцем и архиереем. Целое человечество переносил в себе за десять лет, пока писал книгу. И не сочинённых людей, а вполне реальных - Петра и Карла, Гагарина и Демидова, Шафирова и Меньшикова, всех купцов и воевод каждого со своим именем, таможенников и оружейников, плотников и палачей, кто строил Русь и Сибирь правдой, а больше кривдой. Люди они всякие, и "всячину" эту, чтобы быть убедительным, надо было в себе поискать и под сердцем поносить. А уж те десять лет, которые мы прожили, пока он книгу писал и тоже ведь не в чужой земле жил, а с нами невесёлые эти годы делил, по оттенкам высоты и низости иному столетию под стать.

Да и документов Родионов за эти годы столько и таких прочитал, что немудрено было узнать, как просторен русский человек, особенно в сибирской воле и дали. Да и время-то какое пишет! Жизнь каждый день в обнимку со смертью ходит. Гибель глядит с хозяйской ухваткой, кого как прибрать: не стрела вражья возьмёт, так тяжесть походов, не голод, так плен. И ты сам в чтении никак не можешь чьей-то стороны взять, потому что все они живые.

Только раздосадуешься на Гагарина, на то, как он губит поход государева посланника Бухольца в чужие земли и сам же потом за гибель людей с него фарисейски спрашивает, как вместе с князем и вздрогнешь, когда он, видя горе матери, потерявшей в том обречённом походе детей, вдруг на минуту всю боль на себя и свою матушку примерит и, впервые понимая всю пропасть беды, раненым сердцем закричит: "раньше матери не умирай!" И ты, уже привыкший к смертям в романе, тоже внезапно и остро материнскими и отцовскими глазами увидишь, как прирастала Сибирь, какой ценой давалась она России. И поймёшь князя, который вор-то вор, а каждую судьбу своих людей будто в руках подержал и сам в себе рос и жил Сибирью. И как же это взять и отложиться? Пётр-то в заботе о казне, может, и право казнил князя и помощников его, да мы уже его правоты не разделим, потому что видим, что

они при всех страшных грехах своих вон какое дело сделали и вон какую страну нам оставили. Суди их теперь, коли они уже там, в царствии небесном, грехи свои исповедали и во искупление Господу к ногам Сибирь положили. Это нынешние политики могут легко поигрывать мыслью об отложении Сибири, потому что некому их за это в петровский приказ взять да и спросить: чьей это волей они играют?