Читаем Жизнь Гогена полностью

Он беззаботно излагал Винсенту свои планы — как он переедет в Брюссель или на Мартинику, не замечая, какое горе причиняет другу. Ван Гог все свои надежды возложил на Южную мастерскую. Если Гоген уедет, это будет крах! Он снова окажется в зловещем одиночестве, окружающий мир потеряет свой «успокаивающий, привычный облик», и по дому с желтым фасадом опять начнет бродить призрак безумного художника Хуго ван дер Гуса. «Я дух святой. Я здрав душой!» — написал Винсент на стене своей комнаты. Гоген считал, что живет в Провансе только временно. К тому же Арль ему не нравился, и он этого не скрывал. «Самая дрянная дыра на Юге». Все здесь «мелко, пошло — пейзаж и люди».

Винсент с трудом переносил эти выпады — сдерживая нетерпение, глухо раздражаясь. «Мартиника! Брюссель!» «Неужели Гоген не читал «Тартарена в Альпах» и не помнит нашего знаменитого тарасконского приятеля Тартарена, который был наделен таким воображением, что в одно мгновение навоображал целую воображаемую Швейцарию?» Да, Гоген прекрасно организовал их совместный бюджет, но «его слабость состоит в том, что ради какой-нибудь случайной животной прихоти он нарушает все, что сам же организовал».

Так как погода испортилась и обоим художникам из-за дождя и ветра приходилось работать в мастерской, Гоген убеждал Винсента писать по памяти. Винсент подчинялся, но первая его попытка в этом роде — «Воспоминание о Саде в Нюэнене» в Голландии — оказалась неудачной. Его искусство не было, не могло быть похожим на искусство Гогена. Искусство великих творцов слишком спаяно с их личностью, чтобы подделываться под искусство, порожденное столь же властными, но совсем иными требованиями других великих творцов. Для таких людей подчиниться — означает погубить себя. Они обречены жить на вершинах своего одиночества.

Столкновение Гогена и Ван Гога в эти арлезианские недели было драматическим столкновением двух людей, которых разделяло все, которые были полярны в своем искусстве: один жесткий, упрямый, сознательный эстет с изысканным воображением, классик-варвар, другой не менее упрямый, но увлекаемый страстью, исполненный бурь и порывов, который сжигал себя в творчестве, точно в пламени костра.

Деспотичный догматик, замкнутый в своем всепоглощающем творческом «я», Гоген вещал, распоряжался, пытаясь согнуть своей волей волю другого. И Винсент повиновался. Повиновался из чувства дружбы, потому что боялся потерять Гогена. Но он повиновался ропща. Он непрерывно спорил, возражал, иногда ненадолго вспыхивая гневом.

«Мы с Винсентом редко соглашаемся в чем-нибудь, особенно когда дело касается живописи, — писал Гоген Бернару. — Он восхищается Домье, Добиньи, Зиемом и великим Руссо, то есть всеми, кого я не воспринимаю. И наоборот, презирает Энгра, Рафаэля, Дега — всех тех, кем восхищаюсь я. Чтобы положить конец спорам, я отвечаю: «Ваша правда, капитан». Ему очень нравятся мои работы, но пока я пишу, он всегда находит, что я что-нибудь сделал не так. Он романтик, меня же, скорее, тянет к примитиву. Что до цвета, ему ближе причуды пастозности, как у Монтичелли, а я ненавижу эту мешанину фактуры и т. д.».

Гоген был разочарован не только строптивостью Ван Гога. В своем отношении к людям Ван Гог признавал только крайности. Его привязанность была всепоглощающей, тиранической и в конечном итоге утомляла тех, на кого была направлена. А его чувства к Гогену были еще обострены снедавшим его страхом, что тот уедет. Винсент нарисовал картину на простой сюжет: деревянное кресло красного цвета с зеленым соломенным сиденьем, кресло Гогена — пустое. Потребление спиртного и посещения проституток тоже не способствовали успокоению нервов Винсента. Он возбуждался, вспыхивал, а потом погружался в зловещее молчание. Он мог разбушеваться, обнаружив, что у Гогена, на его взгляд, слишком низкий лоб. Мог расплакаться, говоря о Монтичелли. Однажды вечером он захотел сам приготовить суп. Получилась несъедобная бурда — он раскричался, стал топать ногами, хохотать: «Тараскон, фуражка папаши Доде!» Гоген вздыхал. Ну, нет! Ему нужен покой, и как можно скорее! Скорее на Мартинику или хотя бы в Париж!

Оба художника были «в горячке работы». Гоген признавался, что доволен своими последними полотнами. Он послал два из них, в которых пытался выразить «общий взгляд на вещи», Тео и настоятельно просил Шуффа посмотреть их и высказать свое мнение. 11 ноября Шуфф ответил восторженным письмом: