Генрих по-прежнему пребывал в неведении о грядущем прибавлении в семействе. По уговору, баронесса молчала, полагая, что Маша все же решится сама поведать супругу радостную новость. В конце концов это неизбежно станет очевидным.

– Мне не нужно никакого примирения, Аглая Францевна! Как раз наоборот. Я желаю, чтобы мой муж выставил меня вон!

– Маша! Маша! Не стоит так горячиться! Иногда некоторые вещи, при здравом размышлении, уже не кажутся такими драматичными, как ранее. Что ж, в вашей жизни был еще один мужчина. Эта романтическая связь придала вашему нынешнему упорядоченному, может, немного скучноватому, существованию некую остроту. Мы с сыном закрыли на это глаза. Ведь мы так любим вас. Разве вы не замечаете, что в этом доме все для вас? Любое ваше желание, любая прихоть исполняются непременно. Вот, – с этими словами баронесса протянула невестке связку ключей, – если пожелаете, вы можете с этого мига стать полновластной хозяйкой имения. Маша с испугом отшатнулась.

– Единственное мое желание – тотчас же покинуть имение и получить развод, – произнесла она твердо.

– Ну хватит! – неожиданно резким и высоким голосом крикнул Генрих. – Этот разговор смешон и нелеп.

Он подскочил и сбросил с себя плед. Рывком оказался около жены и, тряся ее за плечи, прорычал, подобно раненому зверю.

– Мария Корхонэн! Моя законная жена! Моя! Моя жена! Я не отпускаю тебя! Ты только моя! Иначе ничья! Иначе ни тебе, ни мне не будет жизни! Только со мной, здесь, в нашем доме!

Маша почувствовала, что силы покидают ее. Внизу живота появилась тяжесть и боль.

– Хорошо, Генрих. Только не волнуйся! – произнесла она тихо.

Он тотчас же обмяк, сник, не почувствовав в ней никакого сопротивления.

– Я надеюсь, что мы все-таки найдем выход, мы найдем выход… – забормотал он, возвращаясь под свой плед. – Вам, Мари, – добавил Генрих по-французски уже совершенно спокойным тоном, – придется смириться с некоторыми неудобствами, которые в сложившихся обстоятельствах неизбежны.

Неудобства, о которых говорил барон, оказались весьма унизительного свойства. Теперь Маша не запечатывала своих писем, какой прок, если баронесса их все равно откроет и прочтет. Письма, которые приходили на имя самой Маши, она получала уже тоже вскрытыми. На прогулки ее теперь сопровождала целая команда соглядатаев из дворовых людей. Гуляя по лесу или вдоль моря, она ненароком замечала, то рыбака, который вздумал рыбачить именно в этом месте, то лесника, идущего параллельной тропинкой. А бедный Лайен никак не мог взять в толк, почему молодая хозяйка теперь не побалует его лишним кусочком и, проходя мимо, не погладит своей шелковистой ручкой? Баронесса распорядилась срочно спилить старое дерево с дуплом, служившим любовникам почтовым ящиком. А маленький домик в глуши был разобран по бревнышку. Маша даже порадовалась этому, а то вдруг Генриху пришла бы в голову коварная мысль устроить там засаду для Колова? Видимо, баронесса тоже опасалась подобных идей своего сына и поспешила приказать разобрать избушку, чтобы, как она выразилась, ничто не напоминало о семейной неурядице. Аглая Францевна упорно демонстрировала невестке свою веру в то, что все образуется, Маша успокоится и смирится со своей участью.

И Маша, действительно, будто смирилась. Она казалась тихой и обреченно спокойной. Да и что ей оставалось делать? В первые дни после неудачного побега она вздрагивала на каждый шорох, каждый шаг, стук, ожидая тайного сигнала от Колова. Но он не являлся. Тогда ей стало казаться, что любимый человек должен взять ее роскошную темницу приступом. Вот так просто – ворваться, стреляя из револьвера в воздух, и умчать ее прочь. Но Колов не давал о себе знать. И Маша терялась в догадках. Конечно, теперь стало еще сложнее подобраться к дому или подать знак. Юха рыскал вокруг и днем, и ночью. Все тропинки вблизи поместья были под неусыпным надзором челяди. В доме Маша боялась перекинуться с Кайсой парой слов. Ей всюду мерещились подслушивающие уши. Правда, Кайса понимала хозяйку почти без слов. На ее угрюмом лице Маша читала молчаливое сочувствие.

Между тем зима закончилась как-то вдруг. Исчез снег, и появились первые ослепительно яркие цветы мать-и-мачехи. Лес наполнился пением птиц. Небо стало высоким и светлым. Но Машу мало теперь занимали красоты природы. Она тревожно прислушивалась к жизни внутри себя.

Глава тридцать третья