Читаем Жилец полностью

Фелицианов почувствовал себя загнанным в угол. Негде, не у кого искать спасения. Обращаться к разуму дальше – только множить страдания. К состраданию – тем более. Однако ж вышколен – ни слова о нашем сходстве. Даже в жестах. А зачем ему вслух? Сходство с врагом вещь подозрительная, и лучше этого не озвучивать в ушастых стенах ОГПУ, зато этот гад читает мои мысли, не потому, что психолог, а потому, что легче, чем любому другому, стать на мое место.

Подгадила природа, ох как подгадила!

Придушить бы мерзавца собственными руками! Задушить, переодеться и уйти с его документами. Зачем душить, зачем руки марать? Просто оглушить тяжелым. И момент подходящий.

О да, момент был подходящий, и потом всю жизнь Георгий Андреевич будет оглядываться на него, до мелочей и во сне и наяву вспоминать, а в иных снах даже воспользуется… И будет просыпаться в холодном поту и проклинать себя. А счастье было так возможно, так близко… Да счастье ли?

Вот этот миг. Блеснула лысинка Лисюцкого, прикрытая помертвевшими волосами – зачем-то он наклонился к нижнему ящику стола. И рука Георгия Андреевича сама потянулась к бронзовой головке пресс-папье – схватить и в висок! Так все просто – и на свободе. Фелицианов привстал, смерил расстояние до противника, просчитал внезапный рывок, удар, увидел даже, как осядет на пол его враг… И отдернул руку от пресс-папье. Вдруг стало так отвратительно, тошно – он физически не способен убивать. Стать с ними на одну доску. А там и жить придется не по своим законам, а по их. Жить в чужом обличье! Он даже увидел эту жизнь, свое-несвое будущее с яркими радостями всевластия и безответственного греха. И, опережая мысль, затаптывая голосом сомненья, выпалил:

– Бог с вами! Я подтверждаю показания Панина. Да, да, да, завербован! – Он, как гвозди в гробовую доску, забивал эти «да, да, да!». Страх соблазна – убить и выйти на свободу – гнал в бездну. И вдруг запнулся на краю: – Но развить шпионскую деятельность не успел.

Лисюцкий тем временем вернулся в исходное положение. Долгим взглядом посмотрел на Фелицианова, усмехнулся каким-то своим мыслям и заключил:

– Пока нас и это устраивает. Позвольте, я запишу то, что вы сказали. Так, а теперь распишитесь. Вот здесь. – Вынул ручку из чернильницы, подал Фелицианову, а когда тот поставил подпись, посмотрел на подследственного со значением и протянул ему пресс-папье: – Промокните, пожалуйста. Сам, довольный, откинулся на кресле. Победитель.

– Подписали? Вот и ладненько, вот и хорошо. – Лисюцкий закрыл папку с делом Фелицианова Г. А., стянул тесемки узлом-бантиком, отложил в сторону. На поверхности стола тем временем оказались кофейная мельница, спиртовка, пакетик с кофе, пачка сахару в синей бумаге, перевязанной желтенькой ленточкой. – С этим мы покончили. Пока. А там видно будет.

Лисюцкий вызвал конвоира.

– В камеру!

* * *

Фелицианов думал, что камеры – в глубоких сырых подвалах, а его вели по каким-то коридорам, переходам и лестницам, но все наверх и наверх. Наконец привели в номер, больше похожий на гостиничный, чем тюремный: паркетный пол, железная кровать, застланная солдатским одеялом, правда, окно забрано было мощной решеткой, а дверь украшало квадратное окошечко. Впрочем, сил у арестанта не осталось, он как лег, так и провалился в глубокий черный сон до самого утра, когда хлопнуло дверное окошко и раздался окрик надзирателя:

– Подъем!

Через час окошко снова открылось: принесли завтрак – пшенную кашу и подобие чая. Но голодному не до изысков.

* * *

Вернулось время. В процессе следствия, оказалось, пропало девять суток. Им хватило чуть больше недели.

Готовясь к новым допросам, Георгий Андреевич изыскивал пути оправдания – и своего, и Панина, и этих неведомых Любимова с Сапожковым. Запоздалая совесть грызла днями и ночами, и поговорка «Сила солому ломит» не приносила облегчения. Еще ведь можно было сопротивляться, Лисюцкий не силой и не хитростью взял. Соблазн сокрушил Фелицианова. Ночами снилось, как душит следователя, как уходит победоносно из заточения, просыпался весь мокрый от сердцебиения – упустил такой шанс, упустил и сломался. Да, сломался, надо быть честным перед самим собой: ты ведь, Жорж, просто-напросто испугался кардинально менять свою жизнь. И тебе легче влечься по произволу сильных, пусть и врагов твоих, чем самому менять жизнь.

Правда, можно гордиться, что так и не потянул никого за собой, мелькнувшая было еще у Штейна фамилия Смирнова так и осталась без последствий для Иллариона, а Панин – что ж, Панин сам оклеветал и себя, и его. Но совесть грызла и перед Паниным, в памяти вставал не разбитый пытками старик, а гимназист восьмого класса, с которым на каток ходили. Мечты о Прекрасной Даме, весенние вечера на бульварах, чушь и бредни юности.