– Подождите, к вам подойдут.

– Следующего позвать?

– Не надо!

– Но там же люди на морозе…

– Подождут! – И окошко захлопнулось.

Минут через двадцать явился как-то очень стремительно и внезапно рыжий очкастый чекист очень штатского вида, но во френче и с орденом Красного Знамени.

– Вы товарищ Фелицианов?

– Да. Я бы хотел…

– Спросить, где ваш брат? Мы бы тоже хотели узнать, где он. К сожалению, по моей повестке Георгий Андреевич не явился.

– То есть как это?

– Как есть. Мы уже его во всесоюзный розыск объявили. Милиция ищет. Если найдут, мы вас известим.

Новость совершенно сбила с толку, тысячи вопросов, а вслух нечто жалкое:

– Мы думали, что он арестован.

– Помилуй бог, за что? Мы просто так не арестовываем. Да если б и арестовали, вы бы давно узнали об этом. После ареста мы проводим обыск. К вам ведь не приходили?

– Нет.

– Ну вот видите. Увы, гражданин Фелицианов за ОГПУ не числится, и местонахождение его нам неизвестно. Могу выписать соответствующую справку. Вы не отказывайтесь, мало ли, вдруг пригодится.

Как-то странно взблеснули очки у этого гэпэушного чина. Пронзительно.

* * *

Ноги довели почти до дому, Лев круто развернулся и побежал за трамваем. Он решил ехать к Николаю. Вдвоем как-то легче решать.

Попадая в больницу, Лев каждый раз поражался той атмосфере, что возникала при одном имени брата. Собственно, удивляться-то вроде бы нечему, Николая еще в младенцах окрестили Полковником за вечно насупленные брови, рано проявившийся жестокий эгоизм и суровость характера. Угадали родители с именем – очень уж был повадками похож на императора Николая Павловича. Но в учении он был усерден и туповат. То, что Жоржу и Леве давалось само собой, Николай брал твердыми обезьяньими мозолями. И профессию избрал, надеясь не на себя, а на отцовский авторитет. Папа к шестидесяти годам был бодр и казался вечен. Под сенью его имени можно жить, не беспокоясь за свою карьеру – она будет делаться сама. Но папина смерть едва не сбила начинающего врача с ног. Он потерял на какое-то время уверенность в себе. В доме стал совершенно невыносим – устраивал истерики, рвал остатки волос на голове, вечно был всем недоволен и срывал то на маме, то на Льве как младшем свое отчаяние. Но этот человек обладал удивительной силой эгоизма и жизненной цепкости. Только домашние видели, как Николай, человек весьма средних способностей, ночами высиживал извлеченные с антресолей старые тетради и заново вызубривал премудрости акушерства.

В родильном доме Николай держался императором. Его боготворили – нянечки, сестры, роженицы.

– Вы к Николаю Андреевичу? Подождите, пожалуйста.

Шалопай Левушка почувствовал неимоверное к себе почтение. Луч местной славы старшего брата нежно лег на его голову.

Через несколько минут та же санитарка спустилась в холл:

– Николай Андреевич распорядились выдать вам халат и проводить до его кабинета.

И Левушка шел по длинному коридору сквозь восхищенный шепот любопытствующих.

Николай в свите молодых женщин в белых халатах двигался навстречу. Он, чего Левушка в трезвом состоянии никогда за ним не замечал, улыбался, хотя глаза были строги, и улыбка его не допускала при сем никакого амикошонства. Брата трудно было узнать. В нем пробудился неожидаемый от столь грубого эгоистического существа артистизм. И где Николай подлинный? Здесь или дома?

Но может, все так резко меняются в зависимости от места, где их застигает взгляд? Интересно, как я буду выглядеть, когда начну работать?

Все эти мысли вылетели из головы, когда Николай, отдуваясь, вошел в кабинет и сдернул с себя белую ермолку.

– Ну, что тебе сказали?

– Сказали, что Жорж исчез. Даже справку выдали. Предложили обратиться в милицию, хотя сами дали команду на розыск.

Вид казенной справки почему-то успокоил Николая, он вызвался проверить московские морги и больницы, но как маме объявить, что Жорж пропал? Ее ж паралич хватит. Или того хуже.

– Вот что. Маме скажем, что Жорж скрывается в надежном месте. Мол, понял, что дело плохо, и – с концами.

– А если, дай бог, где-нибудь в больнице обнаружишь? Мало ли, стало плохо, увезли на «скорой». Помнишь, как тогда, когда его пырнули, и только через двое суток позвонили из Склифосовского.

– Если живой, объявим, а если труп… Ну что ж, похороним в тайне от мамы.

Медики народ циничный. У Левушки живот подвело от одного только слова «труп».

Двойник