Читаем Жеребята (СИ) полностью

Она продолжала скакать вокруг него, размахивая руками и что-то напевая, потом ухватилась за корни старого вяза, среди которых нашел себе убежище Каэрэ, и принялась раскачиваться.

- Тебе скучно здесь, наверное? Я так подумала - и решила прийти. А то ты сидишь один под деревом, как сирота. Ты знаешь, Каэрэ - Огаэ тоже сирота. У него папа умер. Совсем недавно. А так он не был сиротой. Он просто жил у мкэ Миоци, как ученик, а потом его папа умер, и он стал сиротой.

Она с удовольствием повторяла новое выученное слово.

- Мне его жалко. А тебе?

- Мне тоже, - сказал Каэрэ.

Вынужденная многодневная бессоница точно набросила матовое покрывало на его зрение и даже, казалось ему, разум - все было затянуто словно полупрозрачной пленкой, свет и звук отражались от нее, и проникали внутрь лишь ослабленными и искаженными.

Он с тревогой следил взглядом за девочкой в голубом платье - ему казалось, что он уже долго, неимоверно долго следит за ней. Он вдруг подумал, что ей не следовало бы здесь находиться - так далеко от дома.

"Надо бы отвести ее назад, к нянькам", - подумал он и вспомнил, что не сможет этого сделать - ему самому не уйти отсюда без посторонней помощи.

В минуту раздражительной слабости он попросил - вернее, потребовал - чтобы Иэ оставил его одного, и старик, наверное, вернется нескоро, а, может быть, и оставит его здесь до ночи - чтобы научился вести себя, как следует.

Он так и не понимал, кто такой этот Иэ, ло-Иэ - как почтительно его называли домочадцы Игэа. Уважение, которое оказывал ему и сам Миоци, великий жрец, и Игэа, врач, нельзя было объяснить лишь только тем, что он присматривал за ними в отроческие годы. Во всяком случае, и Аэй, и домочадцы Игэа, не говоря о самом хозяине дома, благоговели перед ним более, чем перед Миоци, великим жрецом Шу-эна Всесветлого.

Тем не менее, его поношенный плащ, его сандалии и дорожный мешок говорили о том, что он - в первую очередь, странник. Хотя он жил у Игэа уже несколько недель - с тех пор, как привез сюда Каэрэ, у него был вид человека, готового пуститься в дальний путь по дорогам в любую минуту.

- Знаешь, что? - воскликнула Лэла, продолжая прыгать среди корней.- Я придумала! Знаешь, что я придумала?- лукаво спросила она, склонив голову набок.

- Нет, - ответил Каэрэ, отводя со лба уже немного отросшие после тюрьмы волосы и щурясь от солнечного света - как ему казалось, все время слишком яркого, режущего глаза. Но тьма ночи с тысячами роящихся страхов тоже не приносила ему утешения.

- А я не скажу! Это мой секрет! Жди меня здесь, - покровительственно добавила она и помчалась на лужайку, напевая.

- Я сейчас! - несколько раз доносился оттуда ее голос.- Не уходи, Каэрэ!

- Я здесь, здесь, - отвечал он ей, глядя, как голубое платье девочки мелькает среди травы. "Там ведь могут быть змеи", - подумал он и позвал, стараясь придать голосу строгость:

- Лэла, вернись!

Она, конечно, не послушалась и вернулась так же, как и убежала - когда ей вздумалось. В ее руках была охапка цветов.

- Я буду плести венки из цветов, а ты будешь смотреть. Я принесла самых-самых лучших цветов, во-он с той лужайки. Няня не разрешает мне на нее ходить, говорит, там в траве змеи. Она и к речке мне не разрешает подходить - это я от нее сбежала, - доверительно сообщила она.

- Ты очень плохо сделала, - попытался нахмуриться Каэрэ.- Ты непослушная девочка, вернись скорее к няне.

- Потом, - махнула она рукой.- Сейчас я буду плести венки из цветов, а потом... потом брошу их в реку.- А ты не умеешь плести венки, я знаю. Мальчишки никогда не умеют плести венки. Ты же, когда был маленьким, тоже не умел? А потом уже поздно учиться. Так мама говорит, - добавила она.

- Мама права, - ответил Каэрэ.

Лэла, довольная и счастливая, стала перебирать цветы, которые она положила ему на колени. Вдруг лицо ее погрустнело, а потом просияло радостью.

- Знаешь что?- вдруг заговорщицки прошептала она. - Я научу тебя плести венок. Чтобы тебе не было так грустно. Так и быть.

Она протянула ему два цветка, похожие на огромные гвоздики - синюю и красную. Каэрэ неловко взял их и вдохнул их свежий, терпкий аромат, почему-то напомнивший ему о невосполнимом, утраченном чувстве, которое уже никогда - он знал это твердо - не вернется к нему.

- Смотри: тебе надо обвивать одним стебельком другой. И все! Вот так...

Впервые за долгие месяцы Каэрэ стал что-то делать руками. Неожиданно он понял это, и, поняв, подумал, какое это прекрасное чувство, и как он был глуп, что не додумался до этого раньше.

- Вот, я сплела тебе венок, - она одела его на остриженную голову гостя. - Это очень красиво. Мы с мамой каждый вечер просим Великого Табунщика и его маму, чтобы ты поправился. Если бы я умела колдовать, как Эна, я бы сказала только одно слово, и ты был бы здоров.

...Когда пришел Иэ с обедом для своего выздоравливающего подопечного, он с удивлением увидел, что Лэла сидит на камне на мелководье и бросает в воду цветы, а Каэрэ спит, склонив голову на узловатый корень вяза. Иэ показалось, что от солнечного света его кожа стала терять свою пугающую синеватую бледность.