Читаем Женщины-легенды полностью

Оторвавшись наконец от насытившего его тела, незнакомец распростерся рядом. Теперь он с любопытством вглядывался в нагое тело и лицо той, что лежала рядом, жадно хватая ртом воздух. Только сейчас пришелец заметил, что украшения на ее обнаженной груди золотые. Словно не веря себе, он еще раз провел рукой по нежной холеной коже, уткнулся лицом с мозолистой переносицей в удивительный аромат ее золотисто-рыжих накладных волос.

— Кто ты?

— Лициска. Разве ты не прочитал имя на двери?

— Но такое тело и благовония я встречал только у богатых женщин…

— Я блудница. А ты — гладиатор? Желвак на переносице, наверное, от шлема?

— Да, — в голосе незнакомца прозвучала гордость, — и меня любили даже знатные матроны.

— Конечно, ты силен. Куда до тебя тем двум сопливым мальчишкам, что были здесь перед тобой, — не знали толком, как подойти к женщине. Но знавала я и мужчин намного более искусных в любви.

Гладиатор помрачнел:

— Замолчи, продажная.

— Да, продажная, — остывавшей от любовного жара Мессалине захотелось уколоть этого горделивого любимца женщин, — но и ты ведь пришел сюда с деньгами.

— Я пришел сюда, потому что мне рассказал о тебе наш ланиста[43]. Он бывал здесь и советовал не жалеть денег, чтобы познакомиться с Лициской. Зачем ты берешь так много, ведь на тебе и так столько золота?

— За наслаждение надо платить. Не забудь оставить деньги.

Гладиатор молча оделся и направился к выходу. Обернувшись к продолжавшей лежать навзничь обнаженной блуднице, он произнес;

— Я продаю свою жизнь из-за бедности, зачем же ты продаешь свое тело?

— Это мое дело! Уходи, а то прикажу, и тебе нечего будет больше продавать.

Гладиатор рассмеялся и вышел…

В эту ночь Мессалина приняла еще нескольких посетителей. Каждому она отдавалась со всем пылом своей страсти, не забывая, однако, напомнить о плате. Не обошлось и без неприятностей — один из посетителей, которого блудница хотела выставить поскорее, оскорбившись, поколотил ее. Знал бы он, что его тумаки достались не какой-то проститутке Лициске, а жене самого императора Клавдия.

Наконец хозяин лупанара[44] объявил о закрытии своего заведения. Утомленная, но не насытившаяся мужскими ласками Мессалина приняла из рук дожидавшейся ее служанки ночной плащ с капюшоном и, надев его, двинулась в обратный путь — на Палатин, где во дворце глубоким сном спал после затянувшегося пира ее пожилой венценосный супруг…

Назавтра она, словно и не было бурной ночи, проведенной в лупанаре, сидела рядом с Клавдием в амфитеатре. Искусные руки рабынь омыли и умастили ее тело, устранив затхлые запахи греховного заведения. Теперь Массалиной владела новая страсть — ее притягивала жестокая красота кровавого зрелища. Публика, заполнившая амфитеатр, неистовствовала, когда гладиаторы обрушивали друг на друга смертоносные удары. Вначале сражались новички — по парам и группами. Бои были скоротечными, ни один из раненых новичков не заслужил благосклонности зрителей — по воле публики они были добиты победителями. Либитинарии быстро вынесли тела побежденных. Клавдий громко обсуждал перипетии боев, отпуская шутки. Разгоряченная зрелищем публика встречала эти шутки хохотом.

Затем, к удовольствию зрителей, вышли две новые пары гладиаторов. Против традиционно вооруженных мечом и щитом бойцов вышли ретиарии с трезубцами и сетями. Как молнии метались вокруг своих противников ретиарии, пытаясь набросить на них сеть. Ловко уворачиваясь от сетей, те методично теснили своих соперников. Когда один из ретиариев попытался убежать с арены, по нему защелкали бичи, подгоняя его в бой. Несчастный ринулся на противника, но удар его трезубца скользнул по щиту, а стремительно выброшенный навстречу меч пронзил его грудь. Во второй паре ре-тиарий оказался более ловким. Зрителям стало надоедать его стремительное кружение вокруг соперника, и они принялись выражать свое недовольство. Уже был готов факел, чтобы огнем побудить играющего со смертью к решительным действиям, как вдруг последовал внезапный бросок сети, опутавшей голову и правую руку его соперника. Мгновения, которое тот потерял, отбрасывая сеть, оказалось достаточно, чтобы трезубец впился ему в правый бок. Фонтаном брызнула кровь, гладиатор упал. Он был еще жив, его руки скребли по земле, а противник, поставив свою ногу ему на грудь, занес над распростертым телом трезубец и радостно осматривал трибуны. «Добей!» — раздались крики. Клавдий протянул вперед руку с опущенным вниз большим пальцем. С хрустом трезубец победителя, ставшего уже любимцем публики, пронзил горло умирающему.