Читаем Женщины-легенды полностью

Посланные для переговоров вельможи сообщили Марии, что Елизавета не сможет ее принять, пока она не очистится от всех обвинений. Мария и сама хотела оправдаться, но только, по ее словам, перед особой, которую считала равной себе, т. е. перед королевой Англии. Однако дальнейший ход событий показал, что не об оправдании перед Елизаветой шла речь, а о судебном расследовании шотландских событий. Мария с возмущением отвергла саму возможность судебного разбирательства. Она считала, что лучше умереть, чем оправдываться на суде перед своими подданными. Елизавета же понимала, что она не имеет права расследовать убийство, происшедшее в другой стране, и вмешиваться в конфликт королевы с ее подданными. Но уж очень хотелось вывести Марию на процесс, поэтому Елизавета обещала ей неприкосновенность ее королевской короны. Поддавшись уговорам, Мария согласилась на судебный процесс и этим совершила самую роковую ошибку в своей жизни. Правда, суд сначала пошел по неожиданному руслу, так как судьи были готовы похоронить процесс. Но Елизавета все держала под своим контролем. По ее приказу сессия была перенесена из Йорка в Вестминстер; здесь, в своем дворце, королеве легче было наблюдать за процессом. Она потребовала, чтобы были представлены «письма из ларца», которые могли послужить доказательством того, что Мария находилась в преступной связи с Босвелом.

Под давлением Елизаветы лорды уступили, и письма были представлены. Поверженная, но не сломленная Мария отказалась путем отречения купить себе милость судей. Она бросила в лицо обвинителям слова: «Ни слова о том, чтобы мне отказаться от моей короны. Чем согласиться, я предпочитаю умереть, но и последние мои слова будут словами королевы Шотландской».

Суд принял половинчатое решение — лордам якобы не удалось привести достаточно убедительных улик против королевы. Однако подозрение с Марии снято не было.

После вынесения приговора Мария Стюарт постоянно находилась в заточении, менялись лишь замки-тюрьмы; королеву содержали то в Болгоне, то в Шеффильде, то в Фотеренгее. Так в безнадежности шли годы… В сорок лет Мария была усталой и больной женщиной. Ей, правда, был предоставлен известный комфорт, Елизавета выдавала 52 фунта в год на расходы, к тому же Мария получала еще ежегодный пенсион из Франции — 120 фунтов. Елизавета ревниво оберегала свой престиж гуманной королевы: она была достаточно умна, чтобы не вымещать на сопернице былых обид. Мария ела на серебре, в покоях горели дорогие свечи, у нее был целый штат горничных, камеристок, священников, казначеев, врачей.

Казалось, Мария смирилась со своим положением и земные страсти в ней утихли; она находила забвение в домашних занятиях, вышивании золотых узоров. Но это была только иллюзия. На самом деле гордая королева жила одной мечтой — вновь вернуть себе свободу и власть. С первого дня заточения она установила контакты со своими сторонниками, писала письма к послам, ее гонцы спешили в Париж, Мадрид; она, как могла, поддерживала врагов Елизаветы. Письма Марии привозили в белье, в книгах, в крышках футляров. Эта связь с миром стала единственной отрадой Марии, которая поддерживала ее дух. Но все ее интриги не имели никаких шансов на успех: слишком неравны были силы противников. Друзья Марии все чаще попадали в казематы, и там под пытками раскрывались нити заговоров. Министр полиции Уолсингем превосходно наладил систему шпионажа и информации, благодаря которой королева Елизавета имела сведения из всех уголков Англии и почти из всех стран Западной Европы. Однако Мария по-прежнему считала, что лучше быть коронованной узницей, чем отставной королевой.