Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Сильные качества Грейс ярче всего проявлялись в позиции защитника. Но не когда она оборонялась сама: в этих случаях дело сводилось к крикам, о которых женщина потом сожалела, или – еще хуже – к постыдным для нее слезам. А вот когда Хартиган приходилось вставать на защиту кого-то другого, особенно того, кого она любила или уважала, художница становилась свирепой, словно тигрица. Вот почему в толпе на открытии первой выставки Билла де Кунинга в галерее Джениса именно она выступила с горячей речью в защиту художника. Ее оппонентом стал постоянный критик Art Digest Джеймс Фицсиммонс. Ошеломленный и испытывавший отвращение, он стоял в окружении 26 полотен и рисунков Билла, на которых безмолвно кричали и корчились в адском ликовании женские образы. Это были «Женщины» де Кунинга – серия произведений, над которой он начал работать еще в 1950 г. Реакция критика на них была отнюдь не уникальной. Том Гесс сказал, что картины произвели «на публику травматическое впечатление». Согласно отчету Time, люди уходили из галереи, «пошатываясь»[1639]. Ошибкой бедняги Фицсиммонса было то, что он выразил свое мнение в пределах слышимости Грейс. Критик сказал, что эти полотна изображают «кровавых богинь» и сочатся «ненавистью»[1640]. Художница смерила его взглядом и решила, что он ведет себя «пугающе сдержанно» и, по всей вероятности, «глубоко и сильно эмоционально потрясен». А потом она задействовала все свои 70 килограммов веса и 180 сантиметров роста (на каблуках), чтобы противостоять мужчине[1641]. Встав с ним нос к носу, Грейс угрожающим тоном заявила ему, что, наоборот, считает картины забавными. Ну кого не рассмешит изображение женщины, которая едет на велосипеде на высоких каблуках, в желтом платье и ожерелье из зубов? «Тогда Джим указал мне на одну из женщин с грудью, рассеченной мазками ализариновой малиновой краски, и сказал: “Да ты посмотри, он же ее зарезал. Это же кровь”», – вспоминала тот разговор Грейс.

Она повернулась к Биллу и сказала:

– Джим Фицсиммонс говорит, что ты зарезал эту женщину.

– Фу ты, кровь… черт возьми, я-то писал рубины, – с видом ошеломленной невинности произнес Билл[1642].

Потрясенный экспозицией и, возможно, Грейс, которая, очевидно, показалась ему фурией, сошедшей с полотен де Кунинга, Фицсиммонс предпочел ретироваться. Но он возвращался посмотреть на работы Билла еще восемь раз. В результате критик признался: хотя «Женщины» де Кунинга ему по-прежнему страшно не нравились и он считал их «ужасающе откровенными и самыми уродливыми» из всего, что он когда-либо видел, по крайней мере два из этих полотен «судя по всему, можно было назвать великими»[1643]. К тому времени их с Грейс уже связывали тесные романтические отношения (она восприняла его поведение как вызов), и картины Билла, безусловно, сыграли в этом не последнюю роль[1644].

* * *

Сидни Дженис ожидал, что выставка абстрактной живописи Билла будет успешной. А вместо этого художник устроил настоящую революцию[1645]. Его выставка стала для нью-йоркской арт-сцены в частности и для мира искусства вообще не менее значительным и будоражащим событием, нежели первая экспозиция «капельных» картин Поллока пятью годами ранее[1646]. Мало того что полотна де Кунинга были написаны с безудержной яростью. Вдобавок их автор, один из основоположников американского абстракционизма, вернулся к фигуративной живописи. Билл высунул голову из-под шатра необъективного искусства и обнаружил: для него вполне безопасно было бы вернуться в ту область художественного творчества, где есть предметы и даже люди. По правде говоря, многие из его коллег-художников уже творили в этом направлении. Черно-белые картины Поллока включали в себя что-то вроде человеческих фигур. Элен давно уже писала портреты, и молодые художники, в первую очередь Грейс и Ларри, включали в свои полотна распознаваемые образы. Однако когда подобный переход совершала столь выдающаяся личность, какой являлся в их сообществе Билл, это было громким и чрезвычайно важным заявлением, хоть и, скорее всего, непреднамеренным.