Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Хелен однажды сказала, что на протяжении всей жизни художника один или, может, два раза случается «некая магия», которая приводит к творческому прорыву[1463]. Впервые с ней это произошло в конце июля 1952 г., когда ей было всего 23 года. Они с Клемом сели в «Форд», одолженный им у отца, выехали из города и отправились на север, к острову Кейп-Бретон у берегов Новой Шотландии[1464]. Впереди пару ждал целый месяц любования великолепными прибрежными пейзажами, купания и живописи на лоне природы. Излюбленным средством выступила акварель[1465]. Принадлежности для такой живописи легче всего было взять с собой, и она отлично гармонировала с их идиллическим окружением. Яростная мощь Северной Атлантики и изрезанная бухтами береговая линия летом казались укрощенным зверем, как будто чья-то великая рука смягчила резкость ландшафта и неистовство океана. Мастерской Хелен и Клему служили ветреные возвышенности, бескрайние зеленые горные долины, прорезанные ледниками, да просторы песчаных пляжей, где земля и море сливались в единое целое. Воздать должное всему этому великолепию было невозможно в принципе, и их занятия сводились лишь к серии упражнений в живописи. Но и разминка в такой обстановке, безусловно, пошла им на пользу, особенно Хелен. Когда пара в конце августа вернулась в Нью-Йорк, Франкенталер привезла летние пейзажи с собой. Причем не только в виде кипы небольших акварелей, но и в качестве впечатлений, глубоко засевших у нее в душе. По ее словам, она ощущала великолепие, частью которого стала тем летом, в своих руках[1466].

Поскольку Дэвид Хэйр вернулся из Парижа и занял свою мастерскую на 10-й улице, Хелен перенесла собственную «базу» на 23-ю улицу в Челси, между Седьмой и Восьмой авеню. Ее соседом по студии на новом месте оказался тридцатисемилетний берлинец Фридель Дзюбас[1467]. Он бежал из нацистской Германии в августе 1939 г., когда ему было всего семнадцать. «Я уехал, – говорил Фридель, – потому что даже представить себе не мог, чтобы меня убили за Гитлера. Я сбежал, поскольку я трус. А еще я ненавижу физическую боль»[1468]. По дороге в Нью-Йорк Дзюбас случайно встретился с земляком по прозвищу Красный Князь – князем Хубертусом Лёвенштейном. Его охотно принимали в высшем обществе, так как он был изгнан из Германии за открытое противостояние Гитлеру. «Он знал всех, и все знали его, – вспоминал Фридель о Красном Князе. – У меня не было ни гроша, но с ним меня приглашали на модные вечеринки в роскошные таунхаусы»[1469].

В периоды, когда Фридель выпадал из орбиты Лёвенштейна, он жил в меблированных комнатах в Бруклине, питаясь печеньем «Орео» по шесть центов за фунт и изучая английский язык по фильмам в кинотеатрах. «Я научился говорить, как Хамфри Богарт и Джимми Кэгни, – вспоминал Дзюбас. – Я сидел в кинотеатрах по три-четыре часа в день». А еще он брался за любую оплачиваемую работу: складывал выпечку в тележки на Седьмой авеню, красил радиаторы и стены в борделях на Кони-Айленде. Однако одна вечеринка, на которую Фридель попал благодаря все тому же Лёвенштейну, в корне изменила его жизненную ситуацию. На ней Дзюбас познакомился с издателем, который, узнав, что тот изучал искусство в Берлине, предложил ему работу в чикагском журнале. Приняв предложение, Фридель перестал сидеть на диете из печенья. На четыре года художник уехал из Нью-Йорка[1470]. Вернулся он в этот город уже после войны и вскоре стал видной фигурой в Гринвич-Виллидж, катализируя развитие других членов сообщества.

Но и до этого, пусть и вдали, в Чикаго, Фридель ощущал себя частью местной сцены, потому что неукоснительно читал все выпуски Partisan Review и Commentary. И когда он, наконец, лично познакомился с мужчинами и женщинами, которые писали для этих журналов, они показались ему старыми друзьями, особенно Клем Гринберг. Последний разместил в Commentary объявление, в котором говорилось, что он ищет летний домик под Нью-Йорком. Фридель же только что арендовал такой домик в Коннектикуте и предложил Клему стать соседями, сказав при этом: «Я читал ваши статьи на протяжении последних четырех-пяти лет и редко понимал, что вы пишете»[1471]. И вот теперь, несколько лет спустя, Фридель снова разделил помещение, но на этот раз с подругой Клема – Хелен.

Разница в возрасте и жизненном опыте могла создать между ними пропасть, однако этого не произошло. Возможно, немецкие корни Фриделя напоминали Хелен о родном доме. А еще их роднило восприятие искусства. В то время мир Гринвич-Виллидж все больше поляризовался: каждый местный художник чувствовал себя обязанным дать клятву верности либо Биллу де Кунингу, либо Джексону Поллоку. И Хелен, и Фридель, не задумываясь, выбрали второго[1472]. Даже причины, подтолкнувшие их к этому решению, были схожими. Они оба считали Поллока отправной точкой для своего творчества. «Джексон никогда не давал тебе того, что ты пожелал бы скопировать или чему уподобиться», – говорил Фридель и пояснял: