Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Грэм с первых дней в Гринвич-Виллидж разочаровался в способности людей творить: «Только Божественные силы могут создать что-то из небытия. Человек в лучшем случае способен подражать, принимать, истолковывать, разъяснять…» А еще Джона страшно выводила из себя вездесущая коммерциализация американской послевоенной жизни и ее проникновение в мир искусства. «Я всегда считал, что мир искусства делится на две группы: на тех, кто стремится к успеху любой ценой, пусть даже ничего не предлагая людям, и на тех, кто заинтересован только в успехе, основанном на реальных усилиях и значимых результатах», – говорил он и развивал эту мысль далее:

Билл и Элен с радостью ухватились за возможность провести лето на свежем воздухе за городом, в компании старого друга, которого Элен называла «похожим на сатира, макиавеллиевским… циничным… [и] ужасно забавным»[1397].

Решение Кастелли пригласить к себе де Кунингов было продиктовано как личными, так и профессиональными мотивами. Лео полуофициально работал на галериста Сидни Джениса и однажды посоветовал ему выбрать Билла, если тот соберется сотрудничать с кем-то из современных американских художников. Начиная с 1951 г. Дженис выплачивал Биллу небольшую сумму на покупку художественных материалов. Подразумевалось, что, когда де Кунинг будет готов, Сидни устроит его персональную выставку[1398]. Элен с Томом всячески побуждали Билла сообщить Дженису о своей готовности. Они не без оснований полагали, что всего две персональные выставки у Чарли Игана для сорокавосьмилетнего художника, прошедшего через долгие творческие искания, – это слишком мало. Иными словами, Кастелли пригласил Билла, чтобы создать ему здоровую атмосферу для работы, проще говоря, защитить инвестиции Джениса[1399]. Однако прежде всего Лео руководствовался личными мотивами. Он объяснял:

Итак, распаковав принадлежности для живописи, Билл устроил мастерскую на застекленной части веранды дома Кастелли. Элен же стала работать на открытой части[1401]. Она надеялась на собственную выставку осенью после продуктивной зимы, но потом призналась Калдису, что, вероятно, отложит ее, «так как лучшие картины – это те, которые еще не написаны»[1402]. В отличие от тех художников, которые работают исключительно во время всплесков вдохновения, Элен занималась живописью без начала и конца. Писать для нее было все равно что говорить. «Знаешь, работая, я расцветаю, – признавалась она другу. – Живопись сама по себе приносит мне радость»[1403]. Однажды, когда дождь прогнал ее с открытого крыльца, Элен превратила в студию отведенную им с Биллом спальню. Она хотела написать портрет и попросила позировать Лео. Вскоре все домочадцы собралbсь в спальне, хохоча и болтая. А Элен, предельно сосредоточенная, смотрела почти не мигая большими глазами на Лео. Тот, скрестив ноги и расстегнув рубашку, расслабленно и элегантно расположился в кресле[1404].