Когда Цуя тихонько вошла в комнату, Йоко, словно забыв о болезни, мирно спала, даже скрип ставней, закрываемых Цуей, не разбудил ее.

<p>48</p>

Наступило утро, когда Йоко должна была лечь на операционный стол. На ее резкий звонок прибежала Цуя. Когда она вошла в палату, Йоко, встав с постели, запечатывала конверт. Она хотела передать его Цуе, но вдруг передумала, у нее задрожали губы, и она порвала письмо на мелкие клочки. Это было письмо к Айко. Она сообщала об операции и просила Айко непременно прийти к девяти часам. Йоко знала, что ни одна молодая девушка, как бы хладнокровна она ни была, не выдержит ужасного зрелища, когда ее сестре вскроют живот, и все же ей почему-то хотелось, чтобы Айко это видела. Ее прекрасное тело будет жестоко изранено, польется темная венозная кровь. Айко лишится сознания. Это доставит Йоко огромное удовольствие. Ей будет немного легче, если она хоть так отомстит Айко, которая под разными предлогами совсем перестала к ней ходить, хотя Йоко без конца звонит ей по телефону и просит прийти… Но в последний момент Йоко вдруг заколебалась: отдавать письмо Цуе или не отдавать? А вдруг во время операции Йоко начнет бредить и скажет что-нибудь такое, чего не должны слышать другие? А вдруг из чувства мести Айко будет спокойно наблюдать, как кромсают тело сестры, или совсем не придет?.. Так размышляла Йоко, презирая себя за это письмо.

Цуя старалась не смотреть на изменившуюся в лице Йоко и, словно застыв, сидела в почтительной позе. Это раздражало Йоко. Все ведут себя с ней как с сумасшедшей. Все, даже врачи.

– Ты мне больше не нужна. Уходи. Ты, верно, думаешь, что я ненормальная… Пойди скажи, чтобы скорее делали операцию. Я вполне готова к смерти.

Она вспомнила, как нежно пожимала накануне руку Цуе, и ей стало тошно. Гадко, все гадко. Цуя, растерянная, ушла. Йоко проводила ее колючим взглядом.

День выдался чудесный, жаркий. Даже стены, казалось, излучают тепло.

Усталость и слабость как будто исчезли, и у Йоко появилась потребность двигаться. Лежать так она была просто не в силах. Исполненной отчаяния, ей хотелось, чтобы усилилась боль в животе, чтобы в мыслях воцарился хаос, словом, ей хотелось довести себя до полного изнеможения. Неверными шагами, небрежно одетая, ходила Йоко по комнате, стараясь навести порядок. Она подошла к стенной нише. Там в углу увядали цветы, присланные вчера Кото. От них исходил сладковатый запах. Йоко взяла букет и вышла на веранду. Затем резким движением опустила в вазу свою горячую руку, и ей показалось, будто рука ощутила могильный холод. Пальцы судорожно сжались, примяв цветы. Йоко вытащила их из вазы и бросила за перила. Розы, георгины упали на грязную улицу. Почти бессознательно Йоко выхватывала пучок за пучком и бросала вниз. Потом изо всех сил швырнула на пол вазу. Ваза разбилась, и вода растеклась по деревянному полу веранды, образуя на нем множество причудливых узоров.

Вдруг она заметила, что с крыши дома напротив на нее пристально смотрит женщина, с виду служанка, которая, очевидно, поднялась туда развесить белье. Никакого отношения эта женщина к ней не имела, но даже она, казалось, подозрительно наблюдала за Йоко. Это привело Йоко в бешенство. Ухватившись за перила и вся дрожа, она не отрывала злобного взгляда от женщины. Та тоже некоторое время неприязненно смотрела на нее, но вскоре, словно испугавшись чего-то, даже не развесив белья, торопливо сбежала вниз по крутой лестнице. Только волнистая крыша поблескивала на солнце. Йоко тяжело вздохнула и продолжала, словно во сне, созерцать этот простой пейзаж.

Немного спустя она снова очнулась и, исступленно ероша волосы, вернулась в комнату.

У ее постели стоял человек в европейском костюме. После ослепительно-яркого света глаза Йоко могли только различить темную фигуру, но кто это был – она еще не разглядела. Может быть, это больничный служитель пришел проводить ее на операцию? Но она не слышала, как раздвинулись сёдзи. Странно! И еще странно, что, войдя в комнату, человек ничего не сказал. Глаза Йоко постепенно привыкли к комнатному освещению, и она уже могла различать окружающие предметы, но эта странная фигура по-прежнему неясно темнела, словно огромная глыба, похожая на человека. Йоко с любопытством ее разглядывала, но чем больше Йоко смотрела, тем более расплывчатой она казалась, постепенно утрачивая четкие очертания. Как страшно! «Кимура пришел…» – почему-то решила Йоко, поддавшись наконец тому необъяснимому ужасу, от которого каждый волосок встает дыбом и ногти впиваются в кожу. Йоко хотела закричать, но голос ей изменил, только губы дрожали. Она стояла окаменев, подняв руки к груди так, словно хотела что-то отшвырнуть от себя.

Черная тень наконец шевельнулась, и Йоко поняла, что это действительно человек. Привыкшие к темноте глаза наконец узнали в нем Оку.