Читаем Женщина полностью

Некоторое время Курати, казалось, был вполне доволен уединенной жизнью вдвоем с Йоко. Йоко содержала дом в идеальном порядке и стремилась все сделать так, чтобы Курати чувствовал себя уютно, а он в погожие дни выходил в сад и трудился в поте лица, чтобы Йоко было приятно совершать там прогулки. Он переговорил с владельцем усадьбы «Тайкоэн» и сделал еще одну калитку, чтобы можно было гулять вдали от хозяйского дома. Хозяева, в свою очередь, тоже старались не докучать им. Сад, где цвели розы, зимой имел унылый, заброшенный вид. И все же розовые кусты, с одинокими хилыми цветами, отчаянно сопротивляясь холоду и инею, старались раскрыть свои бутоны. Бутоны самой различной окраски были даже на верхних ветках, совсем почти голых. От заморозков они пожелтели и свернулись, и хотя солнце грело щедро, у них уже не было сил раскрыться. Курати и Йоко, спокойные и довольные, бродили между кустами. Иногда в тихие вечера они проходили через главные ворота «Тайкоэн» и медленно брели по очень пологому склону перед гостиницей «Коёкан» в направлении храма Тосёгу. Сейчас, зимой, здесь можно было встретить лишь редких прохожих, и никто не мешал их уединению. Йоко с любопытством разглядывала наряды изредка попадавшихся им навстречу женщин. «Женщина непременно должна рассмотреть одежду других женщин, какой бы неизящной и безвкусной она ни была», – объяснила однажды Йоко своему спутнику.

Йоко, каждый день надевавшая новое платье и по-новому убиравшая волосы, обнаружила нечто новое и в своем настроении: не только Курати стал тяготиться их уединением! Однажды они наблюдали, как по пустынной дороге, пролегающей по склону холма, стремительно мчались нарядные экипажи и рикши. Широкий проспект тянулся до самой гостиницы «Коёкан», откуда доносились знакомые звуки музыкального сопровождения, обычного для пьес «Но».[43] Видимо, представление подходило к концу. Только сейчас они вспомнили, что сегодня воскресенье.

Йоко все более отчетливо сознавала, что их затворничество, как бы упоительно оно ни было, не может продолжаться вечно и что очень скоро ему наступит конец. Однажды, когда Курати, по обыкновению, копался в саду, Йоко велела Цуе принести корзину для бумаг и с таким чувством, словно совершает что-то дурное, стала искать письма Кимура, которые когда-то порвала, не читая. Среди множества обрывков плотной бумаги она нашла клочки, исписанные рукой Кимура, и стала вчитываться в них, испытывая при этом какое-то неизъяснимое очарование, словно разглядывала незаконченную картину. Вдруг ей померещилось ее прошлое, аккуратно вплетенное в эти отрывочные строки. Но Йоко поспешила вернуться к действительности – ей стали до тошноты противны все эти воспоминания. Она отнесла корзину с бумагами на кухню и приказала Цуе сжечь их на заднем дворе.

Как изнывает от скуки Курати, подумала Йоко, если даже ее потянуло заглянуть в старые письма. О, это был опасный признак! К тому же не могут они, подобно отшельникам, питаться одним воздухом, Курати пока не заговаривает о деньгах, но ведь скоро им не на что будет жить. Вряд ли он что-нибудь откладывал из своего ревизорского жалованья, тем более что не привык себя ограничивать. Уже из-за одного этого их уединению должен прийти конец. Ну что же, думала Йоко, так даже лучше для них обоих.

Как-то вечером Курати завел разговор об их жизни. Он долго в рассеянности перелистывал какую-то книгу, а потом вдруг сказал:

– Давай возьмем к нам твоих сестер… и потом, я хотел бы, чтобы здесь воспитывалась твоя дочка. Я ведь лишился сразу троих, и мне чертовски скучно.

Сердце Йоко подпрыгнуло, но она быстро овладела собой.

– Да, да… – нарочито спокойно, безразличным тоном откликнулась она и взглянула на Курати. – А может быть, лучше привезти твоих дочерей, ну хотя бы одну или двух? Я не могу думать без слез о твоей жене… (Глаза Йоко действительно были полны слез.) Я не стану лицемерить и не скажу, мол, вернись к семье. Мне совсем не хочется этого. Одно дело – сочувствие, а другое – наши с тобой отношения. Это совсем разные вещи, так ведь? Если бы твоя жена прокляла меня или попыталась убить, я не стала бы ее жалеть. Но меня трогает до слез, что она покорно вернулась в родительский дом. И все же я не могу уступить другой счастье, за которое боролась всю жизнь. До тех пор, пока ты не покинешь меня, я с радостью буду за него бороться… Но я совсем не против того, чтобы взять сюда детей. Ну как, согласен?

– Глупая ты… Разве теперь это возможно? – отрывисто сказал Курати и отвернулся.