Читаем Женщина полностью

Пока Йоко усаживалась, внимание всех было приковано к ней. Особенно неприятно действовал на нее холодный, пристальный взгляд госпожи Тагава. Чинно усевшись, Йоко развернула салфетку и прежде всего слегка поклонилась этой даме. Чопорное выражение лица госпожи Тагава сменилось неким подобием улыбки, она начала что-то говорить, но в этот момент ее муж решил возобновить беседу с ревизором, прерванную появлением Йоко. Одновременно сказанные фразы повисли в воздухе, и супруги недовольно посмотрели друг на друга. Все, кто был в столовой – и японцы и иностранцы, – перевели глаза с Йоко на чету Тагава. Сконфуженный профессор попросил у жены прощения. Слегка кивнув ему, она обратилась к Йоко. Ясным и ровным голосом, так, чтобы все слышали, она сказала:

– Вы так долго не показывались, что я уж начала тревожиться. Должно быть, вы плохо переносите морское путешествие?

Это было сказано вежливым тоном светской женщины, привыкшей подавлять людей своим превосходством. Ничуть не обидевшись, Йоко сдержанно улыбнулась и утвердительно кивнула. Тагава снова попытался продолжить разговор с Курати:

– Итак… следовательно… гм…

Ему никак не удавалось нащупать утерянную нить разговора, и Йоко поняла, что, хотя Тагава и сохраняет внешнее спокойствие, он взволнован не меньше других. Всеобщий переполох льстил самолюбию Йоко.

По знаку старшего стюарда официанты, ловко орудуя подносами, внесли суп. Йоко принялась за еду, прислушиваясь к общей беседе.

Курати, не сводивший дерзкого взгляда с Йоко с самого ее появления, оглядел наконец внимательно пассажиров и, покусывая кончики усов, проговорил густым хрипловатым голосом:

– Так в чем же суть доктрины Монро? – При этом он в упор посмотрел на Тагава. Тот обрадовался и, не поднимая глаз от тарелки, воскликнул:

– Ах да! Совершенно верно… Как раз об этом мы и говорили. Основным требованием доктрины Монро вначале было невмешательство Европы в дела независимых штатов Северной Америки. Однако со временем содержание этой политики изменилось. На словах декларация Монро осталась в силе, но она не является законом, да и составлена так, что ее можно толковать произвольно, как того требуют обстоятельства. Мак-Кинли как будто дает ей довольно широкое толкование. Хотя прецедент был уже при Кливленде. У Мак-Кинли есть, должно быть, еще один весьма влиятельный закулисный деятель. Как вы полагаете, Сайто-кун? – обратился Тагава к молодому человеку, сидевшему наискосок от него.

Застигнутый врасплох, Сайто покраснел, поспешно перевел взгляд с Йоко на Тагава, но, не поняв вопроса, окончательно растерялся и покраснел еще сильнее. Это был новоиспеченный дипломат, готовившийся занять один из низших постов в японской миссии в Вашингтоне. Прежде ему, видимо, не приходилось бывать даже в таком, не слишком высокопоставленном, обществе. Некоторое время Тагава снисходительно смотрел на смутившегося юнца и, так и не дождавшись ответа, снова повернулся к ревизору. Но тут с другого конца стола донесся голос капитана:

– You mean Teddy the roughrider?[25]

Он по-детски простодушно улыбнулся. Тагава, видимо, не подозревавший, что капитан так хорошо понимает по-японски, на этот раз сам смутился, не зная, что ответить. На помощь ему поспешила жена, которая произнесла на безукоризненном английском языке:

– Good hit for you, Mr. Captain.[26]

Все сидевшие за столом, особенно иностранцы, вытянув шеи, воззрились на госпожу Тагава, а она в свою очередь метнула быстрый, едва уловимый взгляд в сторону Йоко. Но Йоко и бровью не повела, продолжая сосредоточенно есть суп.

Скромно потупившись, Йоко в душе посмеивалась над тем, как эти господа состязаются друг с другом, стараясь произвести на нее впечатление. И действительно, стоило ей появиться в столовой, как все изменилось. Особенно сказалось ее появление на молодых людях – они держались как-то неестественно и, сами того не замечая, разговаривали громко и возбужденно. Один юноша, с виду самый молодой из всех, с изысканными манерами, – верно, из высшего круга, раз сидит рядом с капитаном, решила Йоко, – случайно встретившись с ней взглядом, с трудом сдерживал охватившую его дрожь и больше уже не поднимал голову от тарелки. Только Курати смотрел на Йоко с таким невозмутимым спокойствием, что она не выдерживала его взгляда. Глаза его из-под густых ресниц блестели холодно и дерзко и одновременно с такой тяжелой скукой, словно люди опротивели ему. Всякий раз, как Йоко смущалась, она испытывала к Курати острую неприязнь, и в то же время ее снова и снова тянуло заглянуть в глубину этих ненавистных глаз, понять, что за странная сила заключена в них. И всякий раз она вынуждена была отводить взгляд.

Но вот тягостный для Йоко обед кончился. Все встали из-за стола. Тагава любезно, как истый джентльмен, отодвинул стул Йоко. Она поблагодарила его очаровательной улыбкой, продолжая следить за каждым движением Курати.