- Эвелин, Юджин на войне. Он очень храбрый, - говорю я.

- Письмо было от него? Ты сожгла его письмо?

- Нет, конечно же, нет. С чего бы мне это делать?

- Он нам не пишет, - говорит она.

- Нет, он не может. Ты же знаешь. Я уверена, он хотел бы написать, но просто не может. Письма не дойдут. Пока здесь немцы. Идет война, Эвелин, помнишь?

- Война. Все говорят, идет война. Они постоянно говорят, что идет война, - отвечает Эвелин. - Но что-то я не вижу здесь боевых действий. На самом деле, скорее наоборот.

Запах бумаги совсем слабый, в воздухе от него почти не осталось и следа... но кажется, что он останется здесь еще надолго. 

Глава 37

 Однажды, лежа в кровати, я прикасаюсь к шраму на его лице. Кожа под моим пальцем мягкая, как у ребенка.

- И как это случилось? - спрашиваю его.

Некоторое время он молчит. Словно в его голове роится куча слов, но он не знает, с чего начать. У него серые, словно дым из осенних садов, глаза.

- Это отчим, - говорит он.

Я ошарашена. Такого я не ожидала. Думала, что шрам - это результат ранения.

- Твой отчим?

- Он меня ударил, и я упал на печь.

- Ты не рассказывал мне про своего отчима.

Наши знания неравны: он знает о моем детстве гораздо больше, чем я о его.

- Родной отец умер, когда мне было шесть, и мать снова вышла замуж. Отчим был очень сложным человеком. Он был пастором. Все им восхищались, но дома он был очень жестоким, - сказал Гюнтер.

Пытаюсь представить себе его отчима - холодного, сурового и праведного.

- Как ужасно.

Мой голос звучит жалко, тоненько, как будто мои слова невесомы.

- Ты учишься держать язык за зубами, - говорит он мне. - Учишься держаться в стороне... делать то, что тебе сказано...

- Да, конечно, - мягко говорю я, не желая вторгаться в его мысли, желая, чтобы он продолжал говорить.

- Я много думал над этим, - продолжает он. - Когда ты маленький, ты рассуждаешь так: «Мой отчим прав, ведь так? Может быть, я плохой ребенок». Если он так говорит, значит, наверное, это правда. Особенно, когда этот человек столь могуществен, и ты от него зависишь. Ты должен верить, что он прав.

Он глубоко затягивается. Моя голова лежит на его груди. Слышу, как его сердце, словно от бега, бьется быстрее, когда он рассказывает свою историю. Его мысли тягучи и полны раздумий.

- Но потом, когда я подрос, я уже так не думал. Я пришел к пониманию, что мой отчим был жестоким человеком.

- По твоим словам, очень жестоким, - отвечаю я.

Он, ёрзая, немного отодвигается от меня, как будто моя близость отвлекает его от того, что он хочет рассказать. Я лежу на своей половине и наблюдаю за ним.

- Однажды вечером он ударил моего брата. До этого раза он всегда бил только меня. За что-то незначительное, воду на полу разлил. Отчим обвинил в этом брата и избил его. Я должен был защитить того, дать отпор отчиму. Тогда я уже был достаточно большим, мне было одиннадцать. Для своего возраста я был крупным, смог бы с ним побороться. Но я этого не сделал.

Я слышу, как срывается его голос. Чувствую, что этот позор живет в нем до сих пор.

- Он начал бить моего брата, а я ничего не сделал. Помню, как спрятался под лестницей. Слушал удары. Я закрыл руками уши, но все же до меня доносились звуки ударов, а они очень громкие в молчаливом доме.

Гюнтер говорит монотонным, размеренным голосом, но я чувствую то страдание, что кроется за словами.

- Как видишь, Вивьен, не такой уж я хороший человек.

Я качаю головой.

- Это было очень давно, - говорю я. - А ты был всего лишь ребенком. Одиннадцать - это очень мало. Как ты мог остановить его?

- Я знаю, о чем я тогда думал, - отвечает он тихим голосом. Когда Гюнтер поворачивается лицом ко мне, мне кажется, я могу кожей ощущать его слова. Но я могу только слушать. - Теперь я точно помню. Пока он бьет брата, он не тронет меня... Вот о чем я думал.

- Ты был всего лишь ребенком. Разве у тебя был выбор? - снова говорю я. 

Глава 38

 Декабрь. В нашем камине горит добрый огонь. Мы сидим на ковре у очага и в его отблеске читаем очередную сказку. Рядом с нами спит Альфонс, его свернутое колечком тельце поднимается и опускается в такт дыханию. В гостиной стоит уютный запах шерсти, идущий от одежды, которая сушится на каминной решетке. Снаружи дождь бьется в окно, с моря дует сильный ветер.

Читаю про призрачную похоронную процессию, плывущую по переулку. Читаю про старую дорогу, бегущую между Сент-Сейвьер и Сент-Пьер-дю-Буа, на которой путешественники повстречали сверхъестественное создание. Эту книгу дала нам Энжи.

Милли вздыхает с удовольствием.

- Люблю сказки про привидения, мамочка. А вот Бланш от них становится страшно, - самодовольно улыбается она.

Бланш на мгновение поджимает губы.

- Милли, ты несешь ерунду, - говорит она.

Бланш отпарывает подгиб на подоле одной из своих юбок. За последнее время она очень выросла. Ее тело стало как у газели, такое же угловатое, - одновременно неуклюжее и изящное. В руке у Бланш иголка. В свете огня она угрожающе блестит.

- Прочитай еще одну, - говорит Милли.