Мое сердце разрывалось от боли, видя то, что не видели другие – наивного сельского мальчика на месте героя. Каким бы он ни был монументом, памятником своей вере, он не был хитер и коварен, что необходимо политику. Вашингтону были неинтересны его знания, ему было интересно отношение к нему народа, которому, вероятно, придется выбрать президента в середине войны.

Но у меня не было времени, чтобы успокоить его, потому что мне срочно пришлось разбираться с продовольственными книжками и карточками на газ. Девушка, помогавшая по дому, и повар, пошли работать на завод. С экземпляром Бетти Крокер в одной руке и продовольственной книжкой в другой я пыталась найти способ накормить семью из пяти человек. А поскольку я так и не научилась готовить ничего, кроме яичницы, омлета и сэндвичей, сделать это было крайне сложно. Скоро должен был появиться шестой ребенок. Представление Чарльза о династии, казалось, воплощалось в жизнь. Я исправно производила на свет белокурых младенцев с ослепительными улыбками, совершенно не похожих на меня, за исключением Энси, которая унаследовала мой неудачный нос (выглядевший гораздо менее неудачным на розовощеком личике, обрамленном белокурыми кудряшками).

У меня не было времени ходить с ним на прогулки, хотя он и уговаривал меня впервые с тех пор, как мы вернулись в Америку. Мне было больно ему отказать. Но приходилось все время готовить. Я приходила в изумление, как часто моим детям требовалась еда.

По вечерам мне тоже не хватало времени, чтобы сидеть рядом с ним и слушать, когда он читал речи, которые написал, но не получил возможности произнести. То нужно было уговорить детей лечь спать, то принести им воды, то почитать что-нибудь на ночь. Если у меня выпадала свободная минута, я принималась штопать одежду и выпускать швы – дети очень быстро вырастали из своей одежды.

– Не могу видеть тебя за этой работой, – сказал он однажды, этим только разозлив меня, – не могу смотреть, как ты забываешь о своем потенциале, как какая-нибудь обычная домохозяйка, заботишься о каких-то кастрюлях и продовольственных карточках. А что насчет нас, Энн? Что насчет тебя, насчет твоих записок? Что случилось с ними?

– Мне самой все это не нравится, но я не вижу другого выхода, – резко ответила я и отвернулась к варенью, варившемуся на плите, с раздражением спрашивая себя, почему, черт возьми, оно не густеет? Грустно покачав головой, Чарльз вышел, даже не подумав предложить мне помочь вымыть груду грязной посуды, сваленной в раковине.

Так что я страшно обрадовалась, чуть ли не до истерики, когда однажды подняла трубку звонившего телефона и услышала хриплый голос:

– Это Генри Форд. Полковник Линдберг дома?

Если и был на свете человек, способный открыто проигнорировать мнение Рузвельта и дать работу моему мужу, это был Генри Форд. Несмотря на его изоляционистские и явно антисемитские взгляды, правительство в нем нуждалось, вернее, в его заводах. Детройт превратился в военную машину, и Форд звонил, чтобы попросить Чарльза помочь осуществлять надзор над заводом, производившим бомбардировщики В-24s.

Чарльз уехал на следующее утро прямо в Детройт по специальной карте, присланной ему Фордом, – ему предстоит важная военная работа, как бы говорила она. Проснувшись на рассвете, чтобы проводить его, я почувствовала облегчение от того, что он уезжает, несмотря на весь объем работы, который мне предстоял – упаковать вещи, закрыть дом, найти другой в Детройте, перевезти все вещи, найти нового доктора для себя, для детей, дантиста для всех, школу…

Но главным образом я чувствовала облегчение. Не только оттого, что мы теперь порознь – это была только одна из составляющих; его присутствие последние несколько недель угнетало меня – раздражающая злобная тень, наступающая на пятки, куда бы я ни шла. Но главным образом меня радовала мысль, что теперь мы – такие же, как все. Не герои, которыми все восхищаются, и не демоны, которых все обливают грязью.

Мы просто муж и жена, расставшиеся на время из-за войны, не знающие, когда снова увидим друг друга, потому что в Детройте с жильем было туго, дом было найти непросто, а Чарльз заявил Форду, что нам не нужны никакие особые условия. Мы писали друг другу письма, иногда звонили, когда была доступна связь по межгороду. Я делала фото детей, чтобы он видел, как они растут и меняются. Я просила их писать папочке и иногда помогала, поскольку у них это еще плохо получалось.

Помахав рукой ему вслед, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы очищающей душу радости, поскольку я действительно испытывала счастье, отправляя своего мужа на военный завод – как будто это жертвоприношение могло каким-то образом компенсировать все те неверные шаги, которые я сделала. Одновременно я ощущаща легкость, радость и уверенность, что худшее уже позади. И что теперь у нас с Чарльзом начнутся новые отношения. Странно, но я чувствовала облегчение, а не горечь, счастье, а не ужас.

Это было действительно странно, ведь мир уже раскалывался на части.

Глава пятнадцатая

– Мама?