Читаем Жена авиатора полностью

– Нетрудно понять, почему евреи хотят свергнуть нацистскую Германию, – продолжал он, переходя к третьей силе, и я почувствовала, как напрягся мой желудок. Сидя в крошечной гостиной дома, который мы снимали на Марта Вайнъярд – пришлось покинуть Лонг-Айленд, где мы больше не могли гулять по берегу океана, поскольку на нас со всех сторон сыпались оскорбления, я слушала мужа по радио. Его голос был твердым и уверенным.

Прочитав наброски его речи, я умоляла его переписать ее.

– Ты заходишь слишком далеко. Хочешь, чтобы все считали тебя антисемитом? Но ведь это неправда. – Или правда? – захотелось мне спросить, но язык не повернулся.

– Ерунда.

– Чарльз, только упомянув о евреях, ты поставишь себя на одну доску с Гитлером и нацистами. Ты не понимаешь, что сейчас творится. Тебя обвинят в пропаганде антисемитизма. Послушай меня! Хотя бы один раз послушай то, что я говорю, – ты не представляешь, какими будут последствия.

Он покачал головой. Он настолько был захвачен своей миссией, что больше не нуждался в команде. Он снова устремился в одиночный полет, прямо в водоворот истории.

– Самая большая опасность для этой страны заключается в ее огромной собственности и влиянии нашего кино, прессы радио и правительства, – продолжал он свою речь по радио, говоря о евреях, – мы не можем позволить страстям и предрассудкам другого народа привести нашу страну к краху.

Другой народ. Евреи – вот кто для моего мужа был другим народом. Не таким, как он. Даже если он не имел этого в виду, понять его можно было именно так, и теперь уже было слишком поздно. Я тут же подумала о Гарри Гуггенхайме, нашем преданном друге и прекрасном человеке.

Он уже год назад перестал отвечать на наши телефонные звонки.

Я выключила радио, слишком взволнованная, чтобы слушать дальше. Внезапно я вспомнила о детях и вскочила. Где они? Я страстно захотела прижать их к себе и почувствовать, что они в безопасности. После того как я убедилась, что мальчики спокойно играют в своей комнате, а Энси мирно спит в кроватке, я заперла двери и захлопнула окна, как будто стараясь защититься от несчастья.

Но имело ли это несчастье вид высокого мужчины с ясными глазами и непоколебимым чувством собственной правоты, я еще не решила.

Общественное негодование после речи Чарльза было таким сильным, что его сторонники почти разбежалась. Вообще-то это уже не имело особого значения. Вскоре произошло событие, которое было более важным, чем даже речь моего мужа. В один страшный день газеты вышли с заголовками, более истеричными, чем после его перелета через Атлантику и после похищения нашего сына.

Пёрл-Харбор. Когда мы собрались у радиоприемника, Чарльз мог только выразить удивление, что у японцев есть авиация такого дальнего действия. Мир сразу же стал другим. Первый американский комитет был расформирован после того, как Чарльз призвал всех американцев объединиться, невзирая на прошлые разногласия; он признал, что на нашу страну произведено нападение и, естественно, следует ответить ударом на удар.

Потом он позвонил в Белый дом и сказал, что готов явиться на службу, даже признал в разговоре с секретарем, который отвечал ему по телефону, что его недавние политические взгляды могут вызвать осложнения, – горькая пилюля, которую ему пришлось проглотить, но сделал это мужественно, как делал все остальное. Однако, сказал Чарльз, он надеется, что разногласия будут забыты ради блага страны.

Ожидая ответа, Чарльзу пришлось отвечать одному бесцеремонному репортеру по поводу роспуска Первого американского комитета. Он ответил, что огорчен за свою страну. «Несчастье, – добавил он, – что люди белой расы воюют друг против друга в этой войне, когда главный враг – это «азиатское влияние». Его желанием было каким-то образом договориться с Германией и вновь объединиться с ней против Японии, Китая и России. Он завершил свою речь, снова заявив о своем желании воевать за свою страну. «В первую очередь я американец», – сказал он, и я поморщилась.

Вскоре после этого он получил ответ из Пентагона. Его просьба о приеме на военную службу была отклонена. На время войны услуги бывшего полковника Чарльза Линдберга не требовались.

Потрясенный и столь сильно удивленный, что я чуть не заплакала, Чарльз обратился к коммерческим авиалиниям, которые он помогал создавать почти из ничего и которые теперь превратились в огромные сияющие аэропорты и заводы, готовые выполнять военные заказы. Он вернулся домой после нескольких встреч полный энтузиазма и оптимизма. Но когда телефон не зазвонил на следующий день, и через день, и через два дня, он погрузился в отчаяние, которого я никогда раньше у него не наблюдала, даже когда похитили нашего ребенка.

– Не понимаю, – бормотал он, сидя выпрямившись в своем кресле, – у меня больше знаний о германских военно-воздушных силах, чем у кого-либо еще в мире. Я ездил по нашим аэропортам и летным полям после первого возвращения оттуда, помогая модернизации, обучая их боевой тактике, которую видел в Германии. Я надеялся, что теперь мои знания пригодятся как никогда.