Я пытаюсь поговорить с ним, утешить его или рассмешить, но всякий раз, когда я приближаюсь к нему, у него делается такой вид, будто я ударила его. Я не знаю, что ему приходится переживать в Каземате, но что бы это ни было, это убивает его. И я не могу этого вынести.

Состояние Хадсона почти так же ужасно, черные круги у него под глазами выглядят так, будто ему дали в оба глаза… причем не раз и не два. Он не пытается меня избегать, но ничего мне не рассказывает. Когда я подхожу к нему слишком близко, он напрягается, а когда я пытаюсь выяснить, что с ним минувшей ночью делал Каземат, он говорит мне, чтобы я не беспокоилась. Что у него все путем. Что он все это заслужил и что это его не сломит.

Хотела бы я ощущать такую же уверенность, как он.

Я знаю, что это их не убьет – и Флинт, и Хадсон слишком крепки физически, чтобы их могла свалить неделя голодания. Но что касается их душевного и эмоционального состояния, то это совсем другое дело, и я не знаю, сколько еще они могут выдержать.

Даже Колдер, которая уже проходила через это не раз, кажется, готова сломаться. Большую часть сегодняшнего дня она провела в темной части камеры, и всякий раз, когда Реми или я производим какой-то шум, она сжимается и просит нас не делать ей больно. Ее карие глаза, обычно такие блестящие, стали мутными и безжизненными, и она даже не расчесала свои волосы. Для девушки, которая зациклена на внешности, эта перемена кажется удивительной. И пугающей.

Когда приходит ночь и светящиеся точки на стене показывают, что время Каземата все ближе, напряжение в камере нарастает.

Флинт наконец-то сдвинулся с места и теперь лежит на животе, зарывшись лицом в подушку и словно одеревенев.

Колдер все еще сидит в темноте и говорит без умолку высоким сдавленным голосом, тараторит все быстрее.

А Хадсон… Хадсон большую часть вечера проводит в душе, и я не знаю, потому ли это, что ему хочется вопить и делать это так, чтобы мы не слышали, или просто потому, что он желает чувствовать себя чистым.

Когда гаснет последняя светящаяся точка, я уже почти не могу думать, почти не могу дышать. Я могу делать только одно – молиться, пока камера вращается, вращается и вращается.

Глава 125. Я дохожу до ручки

Как только вращение прекращается, я понимаю, что мы в жопе. Огоньки на стене вспыхивают красным, и опять Хадсон, Флинт и Колдер теряют сознание.

Кажется, я кричу – правда, точно я не знаю, так это или нет, потому что паника захлестывает все мое существо. У меня сводит живот, сердце колотится так, будто вот-вот взорвется, и в голове бьется одна мысль: «только не это, только не это, только не это, только не это».

– Это последний раз, – говорит Реми, и слышно, что он так же измучен и деморализован, как и я сама. – Они могут это выдержать.

– Могут, но не должны, – рявкаю я на него и только теперь обнаруживаю, что стою на коленях, хотя и не помню, как оказалась в этой позе.

Я пытаюсь встать, но мои ноги так дрожат, что я едва могу стоять. Я не могу. Не могу смотреть, как они проходят через это опять. Не могу.

Камеру оглашает истошный крик, и мне кажется, что кричу я, но нет, это не так. Это кричит Колдер, моля:

– Хватит. Господи, пожалуйста. Хватит.

По лицу Флинта текут слезы, он рыдает так, будто у него разрывается сердце.

А Хадсон – Хадсона колотит такая дрожь, что у него стучат зубы, и его голова бьется о стену, возле которой он упал.

– Надо уложить их на койки, пока они не расшиблись, – говорю я, и Реми кивает.

– С ними все будет хорошо, – повторяет он, наверное, в тысячный раз.

Но, когда он укладывает их на койки и я накрываю их одеялами, у него становится куда менее уверенный вид. Все трое выглядят так, будто их жестоко пытают, и бессильно стоять над ними и смотреть – это, пожалуй, самое худшее переживание в моей жизни.

Когда Хадсон тоже начинает плакать, я больше не могу это выносить. Повернувшись к Реми, я прошу:

– Помоги ему. Пожалуйста, ты должен ему помочь.

Реми качает головой, но впервые после того, как мы попали сюда, он выглядит беспомощным… и таким же раздавленным, как и я.

– Я не могу, Грейс. Это работает не так.

– К черту! Он больше не может это выносить!

Но Реми непреклонен.

– Он должен держаться. Они все должны держаться, потому что им нужно самим найти способ выбраться из этой ситуации.

– А что, если они не могут? – Я показываю на Хадсона, который скорчился еще больше, чем остальные… и по-прежнему так трясется, что металлический каркас его койки, лязгая, то и дело ударяется о стену. – Что, если он не может вырваться из того ужаса, который творится в его голове?

Реми не отвечает, а просто идет к своей койке и достает из ящика альбом для скетчей.

– Реми? – зову его я и, когда он опять не отвечает, говорю: – Что мы, по-твоему, должны сделать…

– Я не знаю! – взрывается он. – Понятия не имею. Я никогда даже не слышал, чтобы кому-нибудь приходилось проходить через Каземат шесть дней подряд. Так просто не бывает.

– А ты не задаешься вопросом о том, почему это происходит? – спрашиваю я.