– Что нечестно? – В его речи опять слышится британский акцент. – Я наполовину спал – нет не наполовину, а на три четверти. Я не могу отвечать за то, что говорю, когда я сам не свой.

– Дело не в том, что ты это сказал. – Теперь я уже почти кричу, но меня терзает паника. Она раздирает мое горло, от нее у меня кружится голова, останавливается дыхание. – А в том, что ты это чувствуешь.

– Что-что? – огрызается он, и глаза его темнеют. – Ты не можешь говорить мне, что я чувствую, а что нет.

Я еще никогда не слышала у него такого оскорбленного тона, но это только злит меня еще больше.

– Да, ты тоже не можешь говорить мне, что я чувствую, а что нет.

Теперь он смотрит на меня так, будто у меня не все в порядке с головой. И думаю, так оно и есть.

– Я никогда не пытался говорить тебе, что ты чувствуешь, а чего нет. – Он произносит это резко. – Ночью ты сказала мне, что у тебя это только из-за уз сопряжения, а я ответил, что меня это устраивает.

– У меня? Значит, по-твоему, узы сопряжения действуют только на меня?

Секунду мне кажется, что он сейчас взорвется, но Хадсон делает глубокий вдох и неровный медленный выдох. Затем еще вдох и выдох, и еще, пока наконец не смотрит на меня опять и не спрашивает:

– Не могли бы мы просто поговорить, не обвиняя друг друга?

Должна признаться, что я ценю то, как он это сказал – тем более что сегодня утром обвинениями бросаюсь только я. А значит, теперь моя очередь сделать несколько глубоких вдохов.

– Ты сказал, что любишь меня, и это выбило меня из колеи. Очень.

– Прости, – говорит он, и у него опускаются плечи. – Я не хотел этого говорить. И не сказал бы, если бы что-то соображал.

– Значит, это неправда? – спрашиваю я, и у меня обрывается сердце, хотя это не имеет совершенно никакого смысла. – Ты не любишь меня.

Он качает головой, его челюсть и горло напрягаются, и смотрит он куда угодно, только не на меня.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Грейс?

– Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Разве я много прошу?

– Я люблю тебя, – говорит он без рисовки, без фанфар. Только три простых слова, которые меняют все, хотим мы того или нет.

Я качаю головой и бросаюсь в угол кровати.

– Ты так не думаешь.

– Ты не можешь мне говорить, что я думаю, – отвечает он, – как не можешь говорить мне, что я чувствую, а чего нет. Я люблю тебя, Грейс Фостер. Я люблю тебя уже много месяцев и буду любить тебя всегда. И ты ничего не сможешь с этим поделать.

Он подтягивает меня к себе и усаживает на колени.

– Но я не пытаюсь использовать чувства как оружие. Планировал ли я сказать тебе о них? Нет, не планировал. Жалею ли я, что теперь ты знаешь? – Он качает головой. – Нет. Ожидаю ли я, что ты скажешь, что тоже любишь меня?

– Хадсон… – Меня охватывает паника.

– Нет, – продолжает он, – не ожидаю. И не хочу давить на тебя, чтобы ты сказала то, чего ты не хочешь мне говорить.

К моим глазам подступают слезы, горло сжимается.

– Я не хочу причинять тебе боль.

– Это не твоя вина. – Он нежно гладит мою щеку. – Ты в ответе за свои чувства, а я в ответе за свои. Вот как все устроено.

Эти его слова причиняют мне особенно острую боль. Потому что у меня есть чувства к Хадсону, хочу я того или нет. И это сильные чувства, глубокие чувства, которые так пугают меня, что я едва могу дышать. Едва могу думать.

Я любила моих родителей, и они умерли.

Я любила Джексона, и его отняли у меня.

Если я полюблю Хадсона – если я позволю себе любить его, – то что случится со мной, когда я потеряю его? Что случится со мной, если этот новый мир, в котором я оказалась, не позволит мне быть с ним?

Я не могу этого сделать. Не могу пройти через это еще раз. Просто не могу.

Моя паника усиливается, мое горло сжимается так, что я не могу дышать. Я царапаю горло ногтями, но Хадсон хватает мои руки. И держит их, чтобы я не могла царапать себя.

– Ты справишься, Грейс, – спокойно говорит он, и это именно то, что мне надо сейчас услышать. – Давай сделаем вдох.

Я качаю головой. Я не могу.

– Можешь, – говорит он в ответ на мои возражения, которых я даже не произнесла вслух. – Давай, вдохни вместе со мной. Раз, два, три, четыре, пять. Задержи дыхание. Хорошо. А теперь выдохни. Раз, два, три…

Он вдыхает и выдыхает вместе со мной несколько раз, и, когда паническая атака проходит, когда я снова могу дышать и думать, я понимаю две вещи.

Во-первых, я питаю к Хадсону Веге более сильные и глубокие чувства, чем я когда-либо ожидала.

А во-вторых, я никогда, никогда не смогу ему этого сказать.

Глава 88. Та же звездная пыль

– Ты в порядке? – спрашивает он, когда мое дыхание наконец приходит в норму.

– Да, в порядке.

– Хорошо. – Он улыбается мне и снимает меня со своих колен. – Возможно, мне сейчас надо…

Я останавливаю его поцелуем. Не жгучим, не таким, как минувшей ночью, а нежным. Таким, который призван показать ему все то, что я чувствую, но не могу заставить себя выразить словами.

Он отстраняется.

– Ты не обязана этого делать.

– Я хочу это сделать, – говорю я ему, опять садясь к нему на колени. Обхватив коленями его бедра. Прижавшись к нему. – Хадсон, я не могу сказать тебе, что я чувствую.