Читаем Жар-книга полностью

Шапиро придумал: Корнуэл со слугами утаскивает Глостера (прелестный, трогательный Игорь Шибанов) под планшет, и сквернавка Регана подсматривает в щель пола, как там мучают старика. Видимо, у нее открылась патологическая жажда крови, мерзкое, больное любопытство, которое бывает у распущенных женщин. Что ж, решение деликатное. Но не слишком ловкое: ведь потом приходится подниматься наверх, чтобы доиграть окончание сцены: бунт слуги, ранение Корнуэла, ну все, что там положено. Иначе не склеится сюжет, а сюжет в спектакле Шапиро соблюден в точности. В результате получается утяжеляющая действие неловкость. Я бы сказала даже, громоздкость. Такого в спектакле немало – начиная с дощатых сундуков, похожих на ящики для хранения инвентаря, стоящие в парках. Сундуков много, их открывают и закрывают громко, обозначая смерть или исчезновение персонажа.

Тяжело это, некрасиво, громоздко, хоть и белого цвета все.

В программке к спектаклю написано, кстати, что художник нового «Лира», Е. Степанова, «дважды лауреат премии „Золотая маска”».

Это, наверное, чтоб мы упали в обморок от счастья.

По-моему, такие надписи неуместны. Они хороши, когда нужно подписать письмо протеста, выручить товарища или осудить диктатора. Любое звание, затрудняющее посадку человека в тюрьму, тогда идет на пользу.

Но в театре – к чему это перечисление? Для нагнетания почтения? Но театральный зритель непочтителен по самой по своей природе и не помнит вчерашних заслуг. Вчера была «маска», сказка, присказка и что вам угодно. А сегодня ты свалился в яму вместе со всеми своими масками. Ну, возьми теперь оную маску и закройся от стыда.

Это нормально. Это театр. Здесь смешно трясти орденами, званиями и наградами, когда надо ставить, играть, оформлять, работать.

И вообще, в фазе подъема наград не бывает, награды – симптом остановки или даже упадка. У Толстого и Достоевского не было ни одного «Букера», страшно сказать.

Слава театрального художника – всегда чисто профессиональная, среди знатоков и сильно продвинутых дилетантов. А в этой среде без всяких званий все известно. Чего стоит Фирер, кто такой Орлов, и какого размера А. Боровский на фоне Д. Боровского…

Вернемся на сцену ТЮЗа. Итак, новый «Король Лир» идет на почти что пустой сцене, выстроенной двумя ступенями – наверху играет группа «Billy’s Bаnd» (далее именуемая «Биллис Бэнд»), внизу бушуют шекспировские страсти. Зал затянут белым холстом, так что отсечены левый и правый фланги зрительного зала, и зритель оказывается тоже в своего рода коробочке-сундуке. Это несколько противоречит тем поискам свободы, которые явно ведутся на сцене, – ведь «Биллис Бэнд» был приглашен режиссером не из самодурства, а для поимки современного стиля исполнения.

Режиссер немолод, обременен грузом опыта житейского и театрального – вот он, значит, ищет контакт с молодой аудиторией.

Молодая аудитория, действительно, раскрепощена, свободомысленна, воспитана в ритмах энд блюзах, а также драмах энд бейтсах. Она знает и любит «Биллис Бэнд», стало быть, эта группа поможет достичь новой свободы в изложении Шекспира.

Каким образом?

Наверное, актеры, слушая импровизации «Биллис Бэнда», должны были проникнуться легкостью, иронией, свободой, интеллектом и сыграть Шекспира не так, как обыкновенно его играют, а совсем иначе. Как-то иначе.

Но тогда ничего нельзя слишком всерьез. Ни злобных дочерей, ни бури, ни ослепшего Глостера, никакого другого «контента». А ежели ничего нельзя слишком всерьез, тогда шекспировская история рассыпается. Тогда ее надо играть полчаса, три часа никто не выдержит. Или, например, пусть выступает на пустой сцене «Биллис Бэнд», а Сергей Дрейден, один за всех, сыграет отрывки из «Лира». Такой концерт.

Получилось то, что получилось: «Биллис Бэнд» сам по себе, шекспировский текст в декламации актеров сам по себе.

Потому что никакой, даже самый великий музыкальный ансамбль, не поможет актерам избежать рутины, если они не знают, зачем они выходят на сцену и что им там делать. Но и музыканты чувствуют себя на драматической сцене несколько не в своей тарелке. Билли Новик, кроме того, играет Шута, и с явным облегчением принимается петь, в драматических местах ощущая крайнюю неловкость положения: он не умеет быть на драматической сцене. Не знает даже, что если он отвернется, декламируя текст, то текст не будет слышен в зале. В общем, как проводники современности, музыканты не сработали, хотя в конце первого действия они даже поют жутко актуальную песню, приуроченную к гадкому молодому человеку, всеми способами делающему карьеру – то есть к Эдмунду. Его играет актер Андрей Слепухин, такой симпатичный брюнетик, с небольшой бородкой. На злодея и мерзавца не тянет – энергетика не та.

Наверное поэтому в песне упоминаются Москва и Кремль, чтобы бестолковые зрители поняли: именно вот такие плохие парни и пробираются нынче в администрацию президента.

Кто его знает, может, в Москве это бы и сработало – но в Петербурге аудитория сидит надутая и говорит хмуро: при чем тут Шекспир? Мы на Шекспира пришли.

Специфическая у нас аудитория.