Я сижу на корточках, прислонившись спиной к стене. В моей голове не укладывается этот диалог. Обычно, когда дилетанты обсуждают узкоспециальные темы, это смешно. А тут ты понимаешь: дилетант — это ты. Смеяться не хочется. Хочется узнать, как к ЭТОМУ можно подготовиться? Куда спрятать детей? Стареньких родителей? Почему город живет так, словно войны и не было в помине? Ярко, широко, светло. Как будто плюет в лицо фашистам со словами: «Знай наших, импотенты чертовы!»

— Если не получается изменить ситуацию, будем менять отношение, — отвечает девушка на мой незаданный вопрос. — Верьте. Все будет хорошо.

Мои собственные, тысячи раз произносимые слова, услышанные от другого человека, отрезвляют. И я плачу не от страха за свою жизнь. Плачу по этому городу, по этим людям. Не находя ответа на вопросы — почему и когда закончится? Иду умываться. Скоро приедут Чекист и Полковник.

Третья ракетная атака проходит практически незамеченной: пришли машины. Выхожу на крыльцо. Вторые сутки почти полностью без сна. Не считать же пары часов, прерванных сиреной?

Полковник машет мне рукой.

— Еленушка, составьте нам компанию!

Я смотрю вроде на него, но мимо. Слезы текут сами по себе.

— Ну-ну, не плачьте. Ребята не должны видеть ваших слез!

— За что это людям, товарищ полковник?

— Поехали. Поговорим в дороге. Ром, подгони машину прямо сюда. И домой, домой…

Вопрос повисает в воздухе. Но появляется ответ на другой, заданный уже давно: «За что мы воюем?» Теперь я точно знаю за что. Сирены должны замолчать.

Обратно едем, ведя неспешные и спокойные беседы. Полковник, человек известный, рассказывает мне про Афган, про свою жену — мою тезку. Про любовь между людьми, победившую войну, болезнь, расовые, религиозные и культурные различия. Про любовь, которая у меня, кажется, не получилась.

— Она русская у меня, православная. В церковь ходит. И любит меня, и я ее люблю всю жизнь. Внуки у нас, дети. Все сегодня приедут, день рождение у младшего внука.

— Как это, товарищ полковник? Когда — одного человека и всю жизнь?

— Очень правильно, Еленушка.

— А у меня вот ничего не получилось. Так, чтобы на всю жизнь. Все какие-то препятствия. Или я неправильно что-то делаю. Выбираю не тех, не там, не в то время.

— У вас получится. Обязательно. Не может не получиться. Вы созданы любить и быть любимой. Просто человек должен подходящий для этого быть. Посмотрите, какая вы!

— Я трусиха, товарищ полковник!

— Еленушка, вы храбрее многих мужчин. Поверьте. Не подвиг ехать туда, куда вы едете, и делать, что делаете без страха. Подвиг — бояться и все равно ехать и делать то, что, кроме вас, никто не сделает.

Какое-то время мы молчим. Я снова достаю своих тяжелых хомяков, свои непростые думки. Дурная голова нервной системе никогда покоя не даст.

Человек, не приехавший даже увидеться после двух лет бок о бок в аду, ясно дал мне понять, что все, для чего он подходит, — это война, его единственная вечная невеста.

Это новая вводная, с которой предстоит еще научиться жить. А пока больно, очень больно. Потому что ожидания — всегда разочарования, а разочарования — самая сильная боль. Эго болит страшнее пульпита. Но есть и другая история.

И я стараюсь не думать о ней вот уже много лет, но у меня ничего не получается. Мысли улетают в то, другое, абсолютно мирное лето. На веранду подмосковного ресторана «Причал». В ту осень и маленький VIP-кинозал в кунцевском «Вегасе». На предновогодние грязные московские улицы. Они имеют запах туалетной воды «Амуаж», вкус чипсов с халапеньо и американо из «Макдоналдса» на Маршала Жукова. Они звучат голосом Хьюстон из последних кадров «Телохранителя». И разбиваются о мартовскую оттепель, Усачевский рынок и тот день, когда я праздновала победу над сложнейшей сделкой. И тогда же проиграла в любви:

— Ты так и не ответил. Почему это невозможно?

— Лена, я герой не твоего романа.

— Есть другая?

— Да. Есть другая.

Просто она оказалась не женщиной.

<p>Перемены</p>

Дома все было стабильно. Стабильно хорошо и спокойно. Поездка оставила у меня какой-то совершенно непередаваемый и очень неприятный привкус. Первые сомнения закопошились в голове. С каждым днем тишины пропасть между той девочкой, которая кидала в багажник «икса» десятки килограмм масксетей, свечей, коптеров, раций и выезжала в ночь, несмотря на опасность, прилеты и усталость, и той, которая часами могла теперь смотреть с гамака на террасе в одну точку и просто пила чай, вспоминая, анализируя, находя все новые и новые несостыковки между словами и делами, была огромна. Осознанно или нет, я искала любой предлог надеть маску на себя.