Я был охвачен безграничным негодованием по отношению к этой женщине. Через все разочарования юности, несмотря на соприкосновение с грязью действительности, вопреки всем преступлениям против любви, которые мы называем любовью, я сохранил романтизм постоянным спутником своей жизни. Романтизм — это нечто большее, чем маленькая стройная богиня, сошедшая с мраморного пьедестала. Романтизм — это нечто большее, чем свобода предаваться разврату, закрыв глаза. Романтизм не проникает в сердце через врата плоти, не дрожит от иудина поцелуя. Романтизм объемлет собой все это, но он настолько же больше этого, насколько религия больше церкви. Для романтизма, являющегося высшим достижением здравого смысла, пол как таковой представляется ужасным балластом, мешающим человеку достигнуть своего истинного назначения. И вот она хочет обманным образом навязать мне частицу этого балласта. Она хочет заставить меня покинуть моего призрачного спутника ради упавшего на пол изумруда, она хочет заполнить мои мысли, быть может всю мою жизнь, в обмен на ничтожное наслаждение, нуждающееся в любви, для того чтобы возвысить его над неподражаемой бессмысленностью, которое цивилизованный мир с его непомерным пристрастием к точной классификации именует половым актом.

Я поднял с пола изумруд, и он сверкнул веселым смехом у меня на ладони.

В полутьме моей спальни она, свернувшись, лежала у меня на кровати. Шум ее дыхания был лишь трепетным рабом окружающей тишины. Затем она слегка кашлянула кашлем курильщика. Это был самый обыкновенный кашель, и он вернул мне самообладание.

— Айрис Стром, — сказал я.

Но я не уверен, что действительно сказал это, так как хрупкая тишина оставалась ненарушенной. Она спала.

Может быть, именно тогда я понял, что она прекрасна.

Она спала. Только воплощенная красота может позволить себе такую смелость. Она лежала на боку, как легла, зеленая шляпа исчезла.

— Айрис, — сказал я.

Волосы ее были густые и золотистые, они струились как музыка, и сама ночь вплелась в волны ее волос.

Я решил, что не знаю, как поступить. И я подумал, что это не беда. «Буду ждать, что из этого выйдет», — подумал я и закурил папиросу. Ночь, как обещание, вплелась в ее золотистые волосы, и аромат их был как благоухание травы в царстве фей. Ее рот поник как цветок, и в ложбинке между щекой и носом появилась маленькая блестящая полоска. Я приложил немного пудры «Quelques Fleurs» на носовом платке, для того чтобы, проснувшись, она не подумала о себе так дурно, как думал о ней я. У нее был небольшой прямой нос с едва заметной кривизной, вполне допустимой для прямой линии, и кончик его едва колебался при дыхании. Кожаный жакет «pour le sportif» c высоким воротником из меха выдры был распахнут, и поперек груди по ее темному платью пять маленьких красных слонов двигались к неизвестной цели. У ее ног, рядом с моей шляпой, лежала ее шляпа.

Нежно-нежно, как мой собственный призрак, — ибо разве не был я в тот момент лучше самого себя? — я хотел возвратить изумруд среднему пальцу ее правой руки.

Я хотел… Но в это время волосы, которые не были моими волосами, коснулись моего уха, и пальцы, которые не были моими пальцами, вынули у меня изо рта папиросу, и зубы, которые не были моими зубами, впились в мои губы, и там где красные слоны двигались к неведомой цели, шевельнулась полная таинственная грудь, и голос ясный и властный как солнце произнес:

— Не хочу больше этого ада!

Глава III

Знакомство под фонарем

(В. Бридже)

Стоя под фонарем, прислонившись к парапету набережной, я следил за огнями маленького пароходика, который, старательно пыхтя, бежал вниз по Темзе. С непре — одолимой силой охватило меня желание вырваться из этой отвратительной атмосферы. Я уже чувствовал вкус морской соли на губах и запах нежного, теплого воздуха широких пампас.

Я жаждал моря, солнца, простора, а больше всего — жизни с ее смехом и борьбой. Я закинул руки назад и глубоко вздохнул.

— Слава богу, с этим покончено раз и навсегда…

— С чем вас и поздравляю! — послышалось в ответ.

Я хорошо справляюсь со своими нервами, но все же невольно вздрогнул. Обернувшись, я очутился лицом к лицу с широкоплечим высоким человеком во фраке, полузакрытом длинным бурым пальто. В первую минуту черты его лица показались мне страшно знакомыми. Я внимательно всматривался в него, стараясь припомнить, где я его в последний раз видел. И вдруг меня осенило.

— Что это? — сказал я, — разве вы зеркало?

Если бы не одежда, этот человек был бы моей точной копией. Он улыбнулся странной улыбкой, игравшей только на губах и совершенно не соответствовавшей его холодным, стальным, голубым глазам, которые тщательно изучали мою внешность.

— Весьма примечательное сходство, — заметил он спокойно. — Никогда не думал, что я так красив.

Я поклонился.

— А я никогда не видал себя так хорошо одетым.

— И даже наши голоса… — пробормотал он. — Кто тот безумец, который сказал, что на свете чудес не бывает?

— Наше сходство, — сказал я, — распространяется весьма далеко: мы оба одинаковые невежи.