— Болезненный период у него продолжается три дня, — объяснил я. — В первый день он меланхоличен, на второй — беззаботен, на третий — лишается языка.

Я не мог видеть ее лица, она стояла ко мне спиной.

Я видел лишь кожаный жакет, славную зеленую шляпу и задумчивую позу. Но я слышал, как она прошептала имя бесчувственного предмета, распростертого частью на стуле с высокой спинкой и частью поперек заваленного бумагами стола. В ее шепоте мне послышалась улыбка, и я подумал, что эти двое близнецов когда-то в детстве, вероятно, были большими друзьями.

— Джеральд! — прошептала она. — Джеральд! Джеральд!

— Убирайтесь вы к черту! — проборматал он, не открывая глаз и не просыпаясь, и при этом, порывисто склонив голову набок, опрокинул чашку, наполовину наполненную виски.

— Он думает, что это я, — объяснил я и вдруг заметил, что она задумчиво смотрит на меня через плечо. Как сейчас вижу этот взгляд, внезапно устремившийся на меня поверх кожаного плеча; она думала о чем то, — о чем, не знаю, — держа правую руку на рукаве брата. На третьем пальце ее правой руки искрился чудесный изумруд, сиявший на темном фоне одежды Джеральда Марча.

— Нам только двадцать девять лет, — с важностью сказала она. — Джеральду и мне.

— А., а, вот как! — сказал я. — Что еще можно было сказать?

— Да, нехорошо, — пробормотала она. — Странно, большое сходство.

Интересно было бы знать, к кому она обращалась. Во всяком случае, не ко мне.

— Он славный парень, — сказал я.

Она погрузилась в такое неподвижное молчание, что мне стало неуютно. О чем она думала? Она пристально смотрела на распростертое тело, которое было ее братом, и изумруд продолжал ярко блестеть на фоне его рукава.

Ах, эти погруженные в себя, пламенные синие глаза!

В них светилось море и слышался шепот безграничного простора; волшебство моря было в ее глазах, обвеянных солью и ветром.

— Никаких друзей? — неясно спросила она. — Никаких женщин? Никого?

Я сообщил ей, что Джеральд был самым одиноким человеком из всех, кого я знал. Я полагал, что у него есть небольшая рента, так как он ухитрялся каким-то образом жить. Он был застенчив, бессмысленно застенчив, мучительно застенчив.

Она задумчиво кивнула головой, и я продолжал объяснять, что застенчивость Джеральд — серьезная, мучительная болезнь; застенчивость, не имеющая очарования для посторонних, так как он никогда не обнаруживал ее.

Благодаря своей застенчивости он не мог ужиться с людьми и в конце концов стал к этому равнодушен, стал равнодушен ко всему, кроме спиртных напитков.

— Пожалуйста.

Я сообразил, что держу в руках пустой портсигар и что она предлагает мне свой. Это была продолговатая вещица из нефрита, и к ней была прикреплена на двойной золотой цепочке восьмиугольная черная ониксовая коробочка, которая могла быть, а могла и не быть пудреницей.

В одном углу восьмиугольного оникса были инициалы из крошечных бриллиантиков: А. С.

— Айрис, — сказала она. — Айрис Стром. — Она улыбнулась по-детски принужденно и продолжала: — Вы были так милы, что я забыла, что мы с вами незнакомы.

Я назвал себя с тем чувством неловкости, которое всегда испытываешь, когда представляешься; затем мы некоторое время молча курили. Вдруг со стороны взлохмаченной темной головы на столе раздалась сумбурная, нечленораздельная речь. Она напряженно прислушивалась.

Джеральд вздрогнул, но лицо его оставалось скрытым меж — ду руками.

— Ему снится что-то, — сказал я.

Она посмотрела на меня, и мне показалось, что в глазах у нее стояли слезы, но так как они не скатились, то я в этом не уверен.

— Почему бог допускает такие вещи? — спросила она неожиданно ясным и сильным голосом, который чрезвычайно поразил меня; но я ничего не ответил, так как ничего не мог сказать о боге.

— Пойдемте, — сказала она.

— Рассказать ему, что вы были здесь?

Она смотрела на меня и некоторое время размышляла.

— Да, пожалуйста. Скажите только, что я была. Видите ли, Джеральд меня… — где-то в глубине ее глаз пробежала улыбка, — ну одним словом, он настроен против меня…

Мы стояли на пороге неряшливой комнаты пьяницы.

Я собирался потушить свет.

— Джеральд, — вдруг сказала она тем же ясным голосом, который напоминал мне голос надзирателя в кори — доре школьного пансиона. — Прощай, Джеральд.

— Вы понимаете, — обратилась она ко мне, — мы с Джеральдом последние Марчи, так что нам надо поддерживать друг друга; не правда ли?

— Да, конечно, надо, — серьезно ответил я.

Одна ее рука с большим изумрудом висела вдоль кожаного жакета.

— Конечно, надо, — повторил я и поднес ее руку к губам. Рука слегка пахла бензином и табаком и еще каким-то ароматом, название которого я теперь никогда уже не узнаю.

— Как она мила, эта дерзкая нежность, — сказала она задумчиво. — Я всегда полагала…

Глава II

Красные слоны задвигались…

(М. Арлен)

Мы медленно спускались вниз, она впереди, а я сзади, по узкой лестнице к моей площадке! Зажженная спичка неожиданно осветила маленький кружок тела на ее левой ноге, как раз над каблуком, и я имел случай упрекнуть Себя в свойственной человеку испорченности.