Читаем Заземление полностью

Нет, его этими штучками они не возьмут, Савл он или не Савл? Он попытался заглушить выбивающуюся из-под контроля фантазию телевизором, но все, что раньше развлекало, — убийства, привидения — сейчас воспринималось совершенно всерьез. Таинственные же звуки телевизор не только не заглушил, но наоборот заставил вдесятеро более обостренно к ним прислушиваться: не упустил ли чего?..

Почитать, что ли, книг целые стены, но половина на иностранных языках (есть и с неприятным готическим шрифтом), да и русские чересчур уж глубокие, сплошные Достоевские да Толстые, да все полнейшими собраниями, а он чувствовал, что глубину сейчас лучше не колыхать, она и так слишком разыгралась.

Щелк! И тут же: щелк-щелк-щелк… В туалете кто-то прямо затеял фехтование на палках. Замирая, он рывком распахнул дверь. Поперек просторного сортира косо лежала швабра, сорвавшаяся со стены. Ну все, хватит!

Он решительно и даже вальяжно уселся за огромный письменный стол Вишневецкого, по-хозяйски отодвинул фиолетовый, расширяющийся кверху цилиндр, кажется, камилавку. У малайского извилистого ножа, криса, кажется, прежде чем отложить, почтительно потрогал игольно острый кончик. И лишь затем начал просматривать беспорядочно разбросанные по зеленому сукну книги: Калерия их перетряхивала на предмет, нет ли там вложенных записок, а уложить обратно в стопочку сочла ниже своего достоинства.

Ближайшая называлась «Цветочки Франциска Ассизского» — не толстая, но увесистая, в отлично сохранившемся сиреневом переплете (сафьяновом что ли?), с оттиснутыми изысканно порочными цветами (ирисами?), похожими на водоросли. Страницы были глянцевые и толстые, переворачивались, будто картон. Если справиться с соблазном читать «ять» как «ь» или «ъ», то читается без усилий.

«Над ним издевались, как над умалишенным, его изгоняли отовсюду и избегали общения с ним, его не пускали на порог. Его забрасывали камнями и грязью, когда он проходил мимо; но он уже стал на свой путь, принимая эти оскорбления и побои с таким смирением, как если бы он был глухой и немой. Тогда Бернард из Ассизи, один из богатейших и образованнейших дворян города, стал глубже вдумываться в поведение Святого Франциска; как сильно он презирает все мирское, как терпеливо он сносит несправедливость, и насколько прочной остается вера его, хотя он в течение двух лет был предметом оскорблений и презрения со стороны всех горожан. Он принялся размышлять и сказал сам себе: «Очевидно, что на брате сем почиет великая милость Божья»».

Хороша милость…

«Он избрал именно меня, дабы уничтожить и знатность, и величие, и силу, и красоту, и мудрость мира сего, дабы знали люди, что всякая добродетель и всякое благо от Него, а не от твари».

Доброе дело — уничтожить все, что придает миру прелесть. Во что же эти блаженные превратили бы жизнь, дай им волю?..

Хотел захлопнуть (но бумага-то, бумага — и через сто лет не рассыпается, наоборот, как-то отвердела и облагородилась), но оживший исследовательский зуд не отпускал: извращенцы это лупа, сквозь которую непременно разглядишь что-то важное.

«Всякий во власти своей имеет врага, то есть тело, которое грешит».

Вот оно! Тело это враг! Понятнее некуда — кто не испытывал ненависти к телу, у которого подкашиваются ноги, когда тебе нужно бежать, которое тащит тебя в сортир, когда ты хочешь блеснуть, и, самое с его стороны подлое, которое болеет, стареет и умирает. Конечно, хочется его повергнуть в рабство, чтоб оно не смело и пикнуть…

Пока не заметишь, что твое тело и есть ты, что умерщвляя плоть, умерщвляешь себя.

А это даже забавно: «Мои сестрички птицы, вы принадлежите Господу, вашему Создателю, и вы должны воспевать ему хвалу всегда и везде, ибо Он дал вам свободу летать повсюду. И хотя вы не ткете и не шьете, он дает вам вдвое и втрое, одевая вас и ваших деток. Две породы из всех вас он послал в Ковчег Ноев, дабы вы не исчезли из мира. Кроме того, он питает вас, хотя вы никогда не сеете и не пашете. Он дал вам источники и реки, дабы утолить вашу жажду, горы и долины, дабы дать вам убежище, и деревья, на которых вы строите ваши гнезда. Ибо ваш Создатель очень любит вас, одаряя вас с такой щедростью. Опасайтесь, сестрички мои, греха неблагодарности и всегда стремитесь воздавать хвалу Богу».

Особенно за ястребов и коршунов.

Но эта ахинея чем-то завлекала, прямо отрываться не хотелось.