— Я уже не тот, — мрачно заметил Рамон, словно прочитав ее мысли. — Кем я стал? — Он с надеждой взглянул на жену, будто она знала ответ. Но она молча смотрела на него, и он продолжил: — Мы совершили ошибку, отправившись сюда. Поехали домой.

— Наш дом здесь.

— Нет. Это не наш дом. Давай вернемся в Испанию. Ничего страшного не произойдет, если мы признаем свою ошибку. Мы оставим плантацию в лучшем состоянии по сравнению с тем, какой мы ее приняли. Мы можем гордиться своими успехами.

— Я не поеду.

— Здесь нет даже приличного общества, никакой культуры, никаких удобств. Мы живем немногим лучше рабов. Тебя и меня воспитывали не для того, чтобы мы прозябали в этой дыре до конца дней. Нет, Ана.

— Мы все знали о предстоящих трудностях. И согласились на них.

— Мой брат умер, Ана! Его злодейски убили и похоронили непонятно где, вдали от родины. — Рамон сел на край кровати. — Моя бедная мать!

Страдания мужа тронули Ану, но ей были отвратительны слезы Рамона и раскаяние, которое придавило его и грозило раздавить ее саму. В былые времена она обняла бы Рамона, попыталась утешить ласками и поцелуями. Но имя доньи Леоноры, образ свекрови с ее локонами, кружевами и лентами напомнили Ане о той жизни, которую она отвергла. Она не будет задыхаться в городских гостиных ни здесь, ни в Испании, не станет подчиняться деспотическим правилам, не позволявшим женщине заниматься каким-либо делом и распоряжаться собственной судьбой. «Я не хочу походить на Элену, — подумала Ана, — не хочу превратиться в молчаливую, бесстрастную куклу, закутанную в муслин, с угодливой улыбкой на губах и скромно потупленными глазами. Такая доля не по мне».

Плечи Рамона вздрагивали от рыданий, и Ана отвернулась, смущенная его слабостью. «Нет, — подумала она, — я ошибаюсь насчет Элены. И всегда ошибалась. Элена стала бы мне более надежным партнером. Она сильнее нас всех, вместе взятых. Надо было уговорить Иносенте жениться и привезти ее сюда. Он бы согласился. Тогда он бы все сделал, о чем бы я ни попросила. И остался бы жить».

Ана обернулась к мужу и встретила его пристальный взгляд. Его заплаканное лицо выражало гнев и боль.

— Тебе все равно, — произнес он так, словно это открытие перевернуло весь его мир. — Ты даже не слушаешь. Тебе наплевать на меня, на моего брата, на его смерть. Он умер, понимаешь? Тебе наплевать на нашего сына Мигеля. Тебе наплевать на всех, кроме собственной персоны. Тебе просто все равно, — повторил он, как будто убеждая самого себя.

— Рамон… — начала она, но он встал, выставил указательный палец и затряс им в бессильной ярости:

— Из-за тебя умер мой брат. Ты нас околдовала.

— Не смеши людей, Рамон.

— Я никогда не прощу тебя. Никогда. До конца дней моих не будет тебе прощения. Никогда.

Слова его походили на шипы, и в первое мгновение она почувствовала боль, но потом разозлилась, поскольку знала, что одним словом, одним взглядом сможет сбить с него спесь и он опять превратится в ничто, в пустую скорлупу.

— А я у тебя прощения не просила и не нуждаюсь в нем! — процедила Ана. — Я ничего плохого не сделала.

Рамон смотрел на нее, и скорлупа дала трещину.

— Это я никогда не прощу тебя за то, что ты поднял на меня руку. А теперь уходи.

Рамон попятился. На секунду он остановился на пороге, но в его пустых, немигающих, как у ящерицы, глазах ничего нельзя было прочесть.

«БАНДО НЕГРО»

После той ужасной ночи, когда Рамон избил Ану, он больше не заходил. Хосе смастерил еще одну кровать, точную копию первой, предназначавшуюся для Иносенте, и Рамой поставил ее в другой комнате. Однако, проводя в касоне день, он редко оставался там на ночь. Почти сразу же после ужина муж уходил, и Ана встречалась с ним только утром. Рамой стал волочить ноги при ходьбе, перестал стричь волосы, бороду и ногти и так сильно похудел, что начал походить на фигуру с картины Эль Греко. Если Ана заводила разговор о его внешности, интересовалась его здоровьем или самочувствием, он резко отвечал, что с ним все в порядке:

— Тебе нет нужды обо мне беспокоиться.

Ана не знала, как ему помочь, но знала, куда он ходит. Опасность ему не грозила. Северо перевел прачку Нену в бохио за бараками. Однажды утром, проезжая мимо на лошади, Ана увидела Рамона, который лежал в гамаке в единственной комнате этой лачуги. На груди у него свернулся Мигель, и оба крепко спали. Они смотрелись совершенно естественно, но как хибаро с сыном, а не как хозяин плантации с наследником. Ана не чувствовала обиды или злости ни на Рамона, ни на его пятнадцатилетнюю любовницу за нарушение супружеской верности. Но ее выводила из себя праздность мужа, словно ее отказ покинуть Лос-Хемелос освободил его от всякой ответственности.