Читаем Завоевательница полностью

Не давая себе отчета в своих действиях, Ана влепила Флоре пощечину. Служанка рухнула на пол, скрючилась и обхватила руками голову.

Ана никогда в жизни никого не била. В оранжевом сиянии свечи она смотрела на Флору, которая, защищаясь, свернулась в комочек, и испытывала стыд. Ее рука горела, и пожаловаться на боль можно было только Флоре. Та осмотрела бы ее пальцы один за другим, а потом смазала бы чем-нибудь. Но сейчас горничная скулила у ее ног и в ожидании следующего удара закрывала лицо, грудь и живот от женщины, чье обнаженное тело она несколько минут назад обмывала. Ана развернулась и отошла подальше, чтобы Флора, услышав ее шаги, перестала трястись от страха.

— Сеньора? — Флора встала на колени, готовая снова свернуться в комок, если ее опять будут бить.

Ана отошла как можно дальше, к полке со щетками и шпильками для волос.

— Иди, Флора, — сказала она, однако горничная не двинулась с места. — Иди, — повторила Ана, но служанка продолжала сидеть на полу, заламывая руки. — В чем дело? — буркнула Ана с раздражением.

— Зачем только вы спросили… — начала Флора.

У Аны в ушах загудело, словно она слишком быстро вскочила на ноги, а потом зазвенело так, что можно было оглохнуть. Но сквозь этот звон она все-таки расслышала слова горничной:

— Он ходит к Марте, сеньора. И дон Иносенте тоже ходил.

Широкозадая сплетница Марта, кухарка с торчащими зубами, которая за несколько недель до рождения Мигеля переехала из комнаты на первом этаже в собственную хижину у тропинки за бараками. Ана думала, это Северо устроил ее там, но ей и в голову не приходило, что Рамон или Иносенте пользуется услугами рабынь. И тем более Марты.

Флора по-прежнему стояла на коленях, уставившись в пол, но Ана знала: горничная догадывается о ее мыслях и чувствах. Возможно, отцом каких-то детей на плантации был Рамон или Иносенте? А еще Ане показалось, что служанка, которую она отпустила, разрешив не отвечать на вопрос, рассказала правду, отомстив за пощечину.

— Иди, — повторила она.

Спальню освещала всего одна свеча, поэтому Ана не была уверена, но ей показалось: уходя, Флора улыбнулась.

Всю ночь Ана металась, то засыпая, то снова просыпаясь, вздрагивая от потрескивания досок, от криков ночных птиц. Ей мерещились шаги Рамона и скрип веревок, на которых висел гамак. Несколько раз просыпался Мигель, начинал плакать, и Флора успокаивала и убаюкивала его. После смерти Иносенте она перестала петь малышу и начала снова, только когда прошло больше года после его гибели и Ана сменила черное платье на синее. Ана не собиралась отказываться от траура, но ее черная одежда чрезвычайно износилась. После стирки в реке и сушки на солнце черный цвет превратился в размытый грязно-серый. Когда Северо в очередной раз отправился в город, она велела ему купить черной хлопчатобумажной ткани для простых юбок и блузок, которые стали ее повседневной одеждой. Однако он привез отрез темно-синей материи и извинился за то, что не нашел черной.

— Мне сказали, ее можно покрасить, если вы захотите, — пояснил он.

Ана сшила юбку и блузу и в первый раз надела их в воскресенье, когда Рамон читал работникам отрывок из святого Луки:

— «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителям! Слова…»

Невольники терпеливо слушали, некоторые даже с интересом, но тем не менее ерзали и барабанили по коленям кончиками пальцев, считая минуты до окончания чтения.

Они заметили синий цвет, и женщины снова начали обматывать голову цветными тканями, а в бараках по вечерам стали все чаще и громче петь и играть на музыкальных инструментах.