Читаем Завоевательница полностью

В первые дни после отъезда Иносенте Рамон не отходил от девятимесячного Мигеля, который уже пытался самостоятельно вставать на ножки. Он сюсюкал с мальчиком, играл с ним, пел малышу песенки, корчил рожицы — делал все то, чего не делала Ана. Рамон не обращался к Мигелю по имени, а звал его «сынок», будто хотел убедить всех вокруг, что именно он отец мальчика. Чем нежнее он относился к малышу, тем более холодными становились взгляды, которые он бросал на Ану, однако вслух Рамон не позволял себе ни критиковать жену, ни упрекать. Когда-то она считала Рамона «разговорчивым близнецом», но после рождения Мигеля он стал молчаливее, словно с трудом сдерживался, чтобы не сказать того, чего ей не положено было знать. Интересно, чем в результате обернется отъезд Иносенте для нее, для него, для них?

Было и еще одно изменение: Рамон потерял интерес к близости. Флора обмывала Ану, сообщала ему, что жена готова, но он не приходил. Сквозь сон Ана слышала, как Рамон уходит из дому, а потом просыпалась среди ночи от скрипа веревок, на которых в соседней комнате был подвешен гамак. Если она звала мужа, он не отвечал.

Однажды ночью Ана услышала крик и бросилась в соседнюю спальню:

— Тебе приснился кошмар?

— Поди прочь! — Рамон отвернулся, пряча лицо.

Эти слова вонзились ей в сердце, словно нож. Ана вышла.

Следующим утром на рассвете он уехал.

Рамон вернулся спустя несколько часов после того, как колокол пробил в последний раз. Ана слышала, как он раздевается за стеной. Через несколько минут муж на цыпочках вошел в ее спальню со свечой в руке:

— Ты спишь?

Она приподняла москитную сетку, чтобы он мог забраться в постель. Рамон потушил свечу и наконец рассказал ей правду:

— Иносенте, наверное, не вернется. Он планирует обосноваться на ферме возле Кагуаса.

— А мне он сказал совсем другое.

Рамон притянул жену к себе:

— Он не хотел тебя расстраивать.

Она вырвалась из его объятий.

— Но пообещать вернуться и обмануть — намного хуже.

— Ана, ты понимаешь, мы не можем продолжать жить… как раньше.

Рамон не решился назвать вещи своими именами. Ей хотелось заставить его сказать, что он имеет в виду. Но она промолчала.

Он тоже молчал, хотя Ана чувствовала, как он взволнован.

— Рамон, пожалуйста, поговори со мной.

Он снова повернулся к ней:

— Иносенте сказал, что в день рождения Мигеля, когда Дамита позвала меня, он впервые позавидовал мне. И впервые меня возненавидел. — Голос Рамона задрожал. — А когда я назвал мальчика «сынок», Иносенте вдруг подумал, что ребенок с одинаковой вероятностью может быть как моим сыном, так и его.

Ана угадала, что его мучит вопрос: кто отец Мигеля? Ей пришло в голову, что любой ребенок принадлежит лишь матери, даже если та знает, от кого он рожден.

— Нам не следовало делать… того, что мы делали… — Рамон, не договорив, заплакал. — Иносенте сказал, он должен уехать, поскольку боится того, что может натворить из ревности и чувства вины. Он никогда не был так разгневан, Ана. Бог мой, что мы наделали! Почему ты нас не остановила?

— Я?! — Ана приподняла голову и попыталась заглянуть мужу в глаза, но разглядела лишь темный силуэт. — Так все дело во мне?

— Мы думали, тебе это нравится.

— Ты никогда не интересовался моим мнением, Рамон. Вы с Иносенте воспользовались моей… неопытностью.

— Ты всегда умела нас различать.

— Вы разыграли меня, Рамон, жестоко и преднамеренно. Когда я поняла, было уже поздно.

— Но ты никогда…

— Я думала, это единственный способ совместного существования. Для тебя, меня и Иносенте. Вы же были взрослые мужчины, а я — девчонка! Мне не приходило на ум, что может случиться такая беда.

— Прости, любовь моя, — сказал он и попытался поцеловать жену.

Она отодвинулась:

— Не прикасайся ко мне!

— Я же сказал, прости.

— Не дотрагивайся до меня, — повторила Ана.

Было темно, и она не могла видеть Рамона, однако чувствовала, что он пытается найти верные слова. Ане хотелось сделать мужу больно, унизить его, заставить страдать, но она не знала, как этого добиться. На какое-то мгновение ей захотелось соврать, что Мигель — сын Иносенте. До конца жизни Рамон был бы уверен в отцовстве брата, ни на секунду не забывая, что они сотворили с Аной.

Но она не успела ничего сказать: Рамон сел и приподнял москитную сетку.

— Ты слишком расстроена, — произнес он и выбрался наружу. — Пожалуйста, не забывай, мы с Иносенте искренне сожалеем…

Ана накрыла голову подушкой:

— Избавь меня от своих извинений!

— Но Ана…

Она зажмурилась, чтобы не расплакаться:

— Уходи.

Злоба на Рамона и Иносенте, которые использовали ее, и на себя саму, потому что она позволила им это сделать, душила ее, ей не хватало воздуха.

— Какой же я была дурой! — сказала она, распахивая ставни в ночь. — Меня так манили перспективы, которые открывались передо мной, что я позволила братьям наслаждаться жизнью, а сама работала в поте лица и забывала о себе.

Тучи за окном скрыли луну.

— На этом все, — прошептала Ана во тьму за окном. — Довольно.