Йозеф Новогроджский по паспорту. Джо Гарольд Джейкобс по всем остальным документам. На самом деле она не уверена, что Новогроджский — его настоящая фамилия, но именно эту фамилию его родители вписали в паспорт. Она не сказала инспектору, что ее мужа называли многими именами: ДГД, Джо, Йозеф, знаменитый поэт, британский поэт, поэт-паскуда, еврейский поэт, поэт-атеист, поэт-модернист, поэт пост-Холокоста, донжуанствующий поэт. Где родился месье Новогроджский? В Польше. В городе Лодзь. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Нет, она не знает, как записать «Лодзь» по-французски. Как звали его родителей? Она не уверена, что сможет выговорить их имена. У него были братья и сестры? Да. Нет. У него была младшая сестра. Ее звали Фрига.

Инспектор был явно обескуражен. Изабель делала то, что умела лучше всего.

Она вела для него репортаж, хотя ее новости несколько устарели. В тысяча девятьсот сорок втором, когда мужу было пять лет, его тайком переправили в Великобританию, еле живого от голода и с фальшивыми документами. Через три дня после его отъезда его родителей и двухлетнюю сестру депортировали в лагерь смерти Хелмно в Западной Польше. Инспектор, плохо понимающий по-английски, выставил руку перед собой, словно собрался остановить поток машин на оживленной дороге. Он сказал супруге еврейского поэта, что он, безусловно, сочувствует Польше, захваченной немцами в тысяча девятьсот тридцать девятом году, но вынужден подчеркнуть, что сейчас он расследует убийство в Приморских Альпах в тысяча девятьсот девяносто четвертом. Готова ли она подтвердить, что месье Новогроджский — или все-таки месье Джейкобс — оставил их дочери предсмертную записку? Или это было стихотворение? Или, возможно, улика? Как бы то ни было, запись была адресована Нине-Екатерине. Инспектор убрал желтую памятку для отдыхающих в прозрачный пластиковый пакет. На одной стороне листа была инструкция, как включать посудомоечную машину. На другой — пять размашистых строк, написанных черной перьевой ручкой. Видимо, это были инструкции для дочери.

Еще не было и шести утра, а вся деревня уже знала, что произошло. Когда Клод приехал на виллу с пакетом свежего хлеба, Митчелл, у которого в кои-то веки отсутствовал аппетит, прогнал его прочь, свирепо сверкая глазами, все еще красными после вынужденного купания в мутной хлорированной воде. Врачи уже заносили носилки в машину. Изабель сказала Нине, что она едет с ними. По дороге в больницу ее отца подключат к аппарату искусственного дыхания и сделают ему промывание желудка. «Скорая помощь» выехала за ворота. Нина почувствовала, как Клод взял ее под руку и куда-то повел. В дом Маделин Шеридан, называвшийся Розовым домом, хотя он был голубым. Она увидела Юргена, обнимавшего Китти Финч. Она услышала вопль Митчелла:

— Убирайся отсюда и больше не возвращайся!

Ответ Китти услышали все. Она произнесла это шепотом, но с тем же успехом могла и выкрикнуть во весь голос, потому что просто озвучила то, что все и так уже знали.

— Он застрелился из твоего ружья, Митчелл.

Необъятная туша Митчелла согнулась пополам. Что-то случилось с его глазами, носом и ртом. Потоки слез, соплей и слюны текли из дыр у него в голове. Без единого выстрела у него на лице образовалось пять дырок: чтобы дышать, чтобы смотреть, чтобы принимать пищу. Все смотрели на Митчелла, который не видел вообще ничего, кроме каких-то размытых пятен. Они были толпой, состоящей из дыр, как и он сам. Как защититься от толпы, когда все показывают на тебя пальцем? Он скажет полиции правду. Когда пропало одно из персидских ружей с прикладом из черного дерева, он решил, что его забрала полоумная девчонка, которой не нравилось, что он охотится на животных. В доме звонил телефон, потом перестал звонить, и Митчелл услышал, как завывает Лора. Внутри все болело. Кажется, он надорвался, когда вытаскивал из воды тело. Оно было такое тяжелое. Оно было тяжелое, как медведь.

Нина Джейкобс

Лондон, 2011

Каждый раз, когда мне снятся сны из двадцатого века, сны об отце, я просыпаюсь и тотчас же забываю свои пароли на EasyJet и Amazon. Как будто они переселяются из моей головы в его голову, и где-то здесь, в двадцать первом веке, он сидит рядом со мной в автобусе, пересекающем Лондонский мост, и наблюдает, как дождь стучит по трубе Современной галереи Тейт. Наши с ним разговоры никак не относятся к этому веку, но я все равно спрашиваю у него: почему он никогда не рассказывал мне о своем детстве? Он отвечает, что очень надеется, что мое собственное детство было не таким уж плохим, и помню ли я котят?