Читаем Замешательство полностью

Все ждали, когда Конгресс сделает свой ход. Но тот не шевелился. Сенаторы из президентской партии – старики, вооруженные опросами общественного мнения, – настаивали, что никакие законы не нарушены. Они насмехались над самой мыслью о том, что пострадала Первая поправка. Ожесточенные столкновения прокатились по Сиэтлу, Бостону и Окленду. Однако широкая публика, включая меня, в очередной раз продемонстрировала, насколько хорошо человеческий мозг привыкает ко всему.

Все случилось средь бела дня, и перед лицом такого бесстыдства возмущение было бессильно. Через два дня на смену кризису пришла другая разновидность безумия. И все же в течение двух дней я не мог оторваться от новостей. По вечерам сидел и прокручивал ленты с ужасными сообщениями, в то время как Робби рисовал исчезающие виды за обеденным столом.

Иногда я беспокоился, что декодированный нейрофидбек сделал сына слишком спокойным. Для любого мальчишки его возраста такая целеустремленность казалась противоестественной. Но в тот момент, ненасытно поглощая новости о ЧП национального масштаба, я не мог его осуждать.

Как-то вечером новостной канал, которому я меньше всего доверял, переключился с затухающего конституционного кризиса на интервью с самым знаменитым четырнадцатилетним подростком в мире. Активистка Инга Алдер запустила новую кампанию, отправившись в Брюссель на велосипеде из своего дома под Цюрихом. По пути она набирала армию юных велосипедистов: дети присоединялись к ней, чтобы пристыдить Совет Европейского союза, который так и не добился обещанного сокращения выбросов.

Журналист спросил ее, сколько велосипедистов присоединилось к каравану. Мисс Алдер нахмурилась, безуспешно подыскивая точный ответ.

– Число меняется каждый день. Сегодня нас более десяти тысяч.

– Разве они не учатся в школе? – спросил журналист. – Не ходят на уроки?

Девочка с овальным лицом и тугими косичками фыркнула. Она не выглядела на четырнадцать лет. Я бы не дал ей и одиннадцати. Но она говорила по-английски лучше, чем большинство одноклассников Робина.

– Мой дом вот-вот сгорит дотла. Хотите, чтобы я подождала, пока прозвенит школьный звонок, прежде чем помчаться тушить его?

Журналист продолжал:

– Кстати, о школе: что бы вы ответили американскому президенту, который считает, что вам надо изучить экономику, прежде чем указывать мировым лидерам, что им делать?

– Разве экономика учит гадить в своем гнезде и выбрасывать из него яйца?

Мой бледный, странный сын вышел из столовой и встал рядом со мной.

– Кто это?

Он был заворожен.

– Как думаете, – спросил интервьюер, – есть ли хоть какой-то шанс, что этот протест увенчается успехом?

– Она такая же, как я, папа.

У меня начала зудеть кожа на голове. Я вспомнил, почему Инга Алдер выглядит такой неземной. Однажды она назвала свой аутизм особым ресурсом – «мой микроскоп, телескоп и лазер, вместе взятые». Она страдала от глубокой депрессии и даже пыталась покончить с собой. Затем обрела цель: спасение нашей живой планеты.

Инга приподняла бровь, глядя на сбитого с толку журналиста.

– Я знаю наши шансы на провал, если мы ничего не предпримем.

– Вот это я и хотел сказать! Точно!

Робин вздрогнул так сильно, что я протянул руку, желая успокоить его. Он отстранился. Ему не нужно было спокойствие. Не знаю, почему я испытал такую сильную боль и полнейшую опустошенность, сидя в трех футах от сына в тот момент, когда он впервые влюбился.

Теперь он просил показывать записи с Ингой Алдер, как раньше – с мамой. Мы смотрели, как девушка марширует и несет знамена. Следили за ее постами. Просмотрели документальные фильмы, в которых она заставляла честные банальности звучать как поразительные откровения. Видели, как она взяла штурмом маленький городок на холмах Тосканы, где собралась Большая семерка. Слушали, как она рассказывала собравшимся в ООН, какими они войдут в историю – если будет, куда входить.

Робин влюбился со всем пылом, на какой способен девятилетний ребенок, увлеченный женщиной постарше. Такая любовь встречается редко – она, по сути, чистая благодарность, не омраченная страстью или похотью. Инга Алдер без малейших затруднений вложила в натренированный обратной связью разум моего сына истину, которую я сам так и не постиг до конца: мир – эксперимент по изобретению непреложных истин, и убеждение – единственное доказательство, необходимое в этом эксперименте.