Поблагодарить его я не успеваю: справа от меня раздается полный ехидства вопрос:

— Балар! Это же леди Лусия! Та самая, к которой ты…

Договорить он не успевает. Еще бы — сорвавшийся с места Тур легким шлепком подбивает вверх его подбородок.

Клацание зубов несчастного слышно, наверное, даже в Навьем урочище.

— Это — Великая Мать Виера! Которая вселилась в тело леди Лусии…

— Ты уверен? — не унимается равсар. И ухмыляется еще ехиднее…

«Вот оно…» — мысленно вздыхаю я. И стряхиваю с указательного пальца правой руки скрученный в трубочку листок…

…От коня Беглара Дзагая и до воина, посмевшего усомниться в его словах, всего одиннадцать шагов. Всего одиннадцать — но каждый из них дается мне так тяжело, как будто я продавливаю строй латников. Одиннадцать. А на десятом я почти глохну от звучащих в голове слов: «…и так же смертоносна, как Меч Полуночи…»

Смертоносна. Я. Как этот самый меч. И холодна, как вечные снега Белого Клинка. А еще — мстительна, кровожадна и неудержима. Значит, если я не возьму жизнь этого равсара — то потеряю лицо. И…

Нет! Думать о том, что будет, если я остановлюсь, мне не хочется. Поэтому, замерев рядом со своим эдилье, я холодно выдыхаю:

— Дай мне заглянуть в его глаза, Тур…

Дзагай прерывается на полуслове и, отпустив воина, делает шаг в сторону…

…Смотрю снизу вверх. Пристально. И молчу. Долго. Настолько долго, что в толпе равсаров начинается еле слышный ропот. А в глазах здоровяка появляется ухмылка. Он уверен. Уверен в том, что никакая я не Мать Виера. И готов стоять на этом до конца…

— Ну и? — спрашивает он через вечность.

Я презрительно кривлю губу, и, прикоснувшись указательным пальцем к ямочке между его ключиц, вздыхаю:

— Фалахш…[70]Тень воина… Не более…

Фалахш. И… живой мертвец: для того, чтобы яд треуты,[71]которым я смазала палец, добрался до его сердца, требуется десять часов. А потом равсар, не поверивший в то, что я — Великая Мать, отправится к праотцам. Став третьей жертвой, принесенной мною на алтарь своего долга…

…Вспоминаю не только я, но и Беглар: в его глазах мелькает бешенство, чувство вины, надежда, страх и что-то там еще. Потом он багровеет и сжимает кулаки.

Я мысленно усмехаюсь: там, на берегу Мутной, он первый раз в жизни ударил своего лайназа. Того, которого я убила…

— Но почему? — упрямо спрашивает Тур.

— Он посмел не поверить на слово своему балару[72] и вождю. Он оскорбил моего эдилье. Он засомневался в богах собственного народа… Три оскорбления сразу — это чересчур… Беглар, боги не умеют прощать! Поэтому…

— Он — мой лайназ!!! — упрямо глядя мне в глаза, рычит Тур. — И я сделаю все, чтобы…

— Он — фалахш… Проковать таких невозможно… Поэтому скорби, мой эдилье: ваши пути уже разошлись…

В глазах Беглара вспыхивает бешенство:

— Он еще жив! И я закрою его собой…

— Попробуй… — отвечаю я. А когда он придерживает коня, добавляю: — Только смерть не всегда приходит на острие меча. Так что этого закрывать бесполезно…

Глава 24

Аурон Утерс, граф Вэлш