На то, чтобы сообразить, где именно я приказала ему ждать, у моего «эдилье» ушло минут десять. И еще столько же он метался вокруг плоского, как стол, камня, пытаясь меня углядеть. В общем, к моменту, когда русло реки залил свет восходящего солнца, я пребывала, как бы выразиться помягче, в крайне раздраженном состоянии. И, не переставая, орала. Мысленно, конечно: «Сядь же, наконец, дурень!!!»

Сел. Но вертеться продолжил. Его воины, не понимающие, что происходит, пялились на своего вождя. А я — на солнце. Вернее, на розовую полоску, медленно наползающую на самый край овражка, в котором я пряталась.

Когда полоска ненадолго замерла на самом краю, а потом поползла вниз, я набрала в грудь воздуха, дождалась, пока Тур очередной раз отвернется, и встала. Мгновенно оказавшись залитой солнечным светом с головы и до середины бедер.

…При виде меня, возникшей из ниоткуда, у воинов Тура поотваливались челюсти. Зато на лице у их вождя появилась восхищенная улыбка:

— Великая Мать!!!

Нет, его голоса я не слышала — его заглушало журчание воды и шелест листьев в кронах деревьев. Но сказать что-либо еще он был явно не в состоянии.

Мысленно поблагодарив своих учителей за науку, я неторопливо спустилась к кромке воды и еле заметно пошевелила пальцами.

О-о-о! Тур оказался в седле чуть ли не раньше, чем я закончила движение. А мгновением позже его конь влетел в реку. И рванулся ко мне, поднимая целые облака разноцветных брызг.

Прыжок с коня к моим ногам был не менее красив, чем эта скачка: Равсарский Тур вылетел из седла, как огромный горный орел, пал на землю, как сокол, взявший дичь, и… замер, стоя на одном колене!

— Великая Мать! — еле слышно прошептал он.

— Мой эдилье… — так же тихо ответила ему я.

Беглар Дзагай дернулся, как от удара хлыстом, и посмотрел на меня расширенными от дикого восторга глазами:

— Эдилье?

— Да… — кивнула я. И улыбнулась. Так, чтобы он понял, как я его вожделею…

С трудом проглотив подступивший к горлу комок, военный вождь равсаров облизнул разом пересохшие губы и… догадался поздороваться:

— Крови врагов твоему… клинку, мужества твоим сыновьям, дерева твоему очагу…

— Твердости твоей деснице, остроты — взору и силы — чреслам… — после небольшой паузы ответила я. Естественно, сделав акцент на последних двух словах.

Воин покачнулся, потом мигом оказался на ногах и прижал кулак к правой половине своей груди:

— O-о-о… Я…

Дать ему возможность проявить силу своих чресел в мои планы не входило, поэтому, прижав палец к его губам, я негромко прошептала:

— Молчи… Сейчас, в начале Пути, ты еще только эйлешш…[48] А вот когда я тебя прокую…

Равсар вздрогнул всем телом, закрыл глаза и… расправил плечи еще шире:

— Приказывай, о Великая Мать! Я готов идти за тобой даже в пасть Угериша…

— Ответ, достойный моего эдилье… — усмехнулась я. Потом нахмурилась, подняла правую руку на уровень глаз, покрутила ее вправо-влево и поморщилась: — Прикажи своим воинам забрать ее вещи. Этому телу нужен достойный уход. И… где моя лошадь?

Глава 20

Алван-берз

— А вот и Юлдуз-итирэ…[49] — вполголоса пробормотал Касым. — Вон, над барханом…

— Вижу… — так же тихо ответил Алван.

— Час волка. Третий день осени… — непонимающе уставившись на побратима, добавил воин. — Или я не так понял белолицего лайши?[50]

— Ты понял его правильно… — устало прикрыв глаза, выдохнул Алван. — Но шестнадцать полных рук[51] воинов — это еще не термен.[52]

— Да, но он сказал, что в этот день и этот час на южной стене Ош-иштара[53] не будет ни одного часового! — возмутился Касым. — Значит…

— Лайши хитры, как лиса, и ядовиты, как скорпион. Кто знает, чего они ищут в степи?

— Тогда зачем мы сюда пришли? — удивленно спросил воин.

— Не знаю… — честно признался Алван. — Хотя… Нет, знаю! Я пришел, чтобы дождаться знамения…

— А оно будет? — немного помолчав, спросил воин.

— Все в руках Субэдэ-бали.[54] Как он решит — так и случится…

— Ойра![55] — вполголоса буркнул Касым и затих…

…Юлдуз-итирэ неторопливо брела по тропе, проложенной для нее быстроногим скакуном Идэге-шо, и равнодушно поглядывала на медленно остывающую после жаркого дня степь. Каждый шаг ее копыт, острых, как лезвие засапожного ножа, взрезал ночную твердь, заставляя ее рассыпаться огненными искрами. А жаркое дыхание, вырывающееся из усеянной клыками пасти, заставляло содрогаться крадущихся следом Шакалов.[56] Гордая, не знавшая прикосновений человеческих рук шея, черный, без единого белого пятнышка, круп, искрящиеся сотнями мелких алмазов грива и хвост — Кобылица Рассвета была прекрасна, как отражение солнца в зеркале Сердца Степи,[57] бесстрашна, как Субэдэ-бали, и неуловима, как ветер. Поэтому ей не было дела до того, что за ее спиной, из-за черной линии барханов, едва-едва различимой в свете звезд, уже показались налитые кровью глаза Ужаса Песков, Одизи-лашшара.[58] Впрочем, будь на месте Юлдуз-итирэ сам Алван, он бы тоже не ускорил свой бег: погоня, длящаяся целую вечность, может надоесть. Даже мальчишке, еще не вкусившему крови своего врага…