Читаем Закон улитки полностью

А Виктор остался стоять под падающим снегом. Неподвижно, как одиноко растущая сосна или ель. Стоял и даже дыхание сдерживал, постепенно просыпаясь. А пять овчарок смотрели на него из разных углов вольера, так же неподвижно застыв, притаившись то ли перед прыжком, то ли просто выжидая. И Виктору стало страшно. Он представил себе, что стоит сейчас только одной собаке броситься на него – остальные тут же сорвутся с места. Захотелось оглянуться, посмотреть, как закрыта дверца в вольер. Можно ли ее быстро открыть и снова закрыть, уже снаружи? Но разве могут двуногие соревноваться с четырехпалыми в скорости? Нет. Любое его движение, особенно резкое, ничего, кроме молниеносной реакции этих овчарок, не вызовет. Ему отсюда живым не выбраться… Но зачем Хачаев это сделал? Чтобы не было перед кем не сдержать свое слово? Да ведь и слово он давал не ему, Виктору, а Соне! И что такое «честное слово» по телефону в разговоре с малолетней девчонкой? Все это могло быть простым сюсюканьем. Поддакиванием. Окажись сам Виктор на месте Хачаева, пообещай он что-то Соне – ну и что? Мало, что ли, он в своей жизни обещал, а выполнял или после многократных напоминаний, или то, что не требовало практически никаких усилий. Нет, будь он на месте Хачаева, забыл бы он о своем «честном слове» и особо не переживал бы потом по этому поводу.

Эти размышления потихоньку подвели Виктора к мысли о том, что пора прощаться с жизнью. И шофер, наверно, глядя на свои часы, прикидывал, через сколько ему подойти к вольеру, чтобы удостовериться в смерти Виктора и вернуться к Хачаеву с чувством исполненного приказа.

Но собаки не двигались. И Виктор стоял так же неподвижно. Только мысли в его голове проносились с горячечной скоростью, и рана в виске болела, и становилось холодно, при этом холод возникал внутри, в самом его сердце, это был холод, от которого не спастись ни теплой курткой, ни пуховым одеялом, ни стаканом водки. Это был холод ожидания смерти.

И вдруг краешком глаза Виктор заметил в вольере какое-то движение. Оно происходило почти за границей его зрения. Надо бы повернуть голову – и тогда рассмотреть это движение не составит труда. Но повернуть голову – значит дать сигнал собакам. И Виктор скосил глаза в сторону этого движения, скосил до предела, но голову не повернул. И увидел, как к миске, стоящей между двух собачих будок, вразвалку подошел пингвин. Наклонился, взял что-то из миски. Но этот пингвин не был похож на Мишу. Он был меньше, худее. Это был какой-то другой пингвин.

К внутреннему холоду Виктора добавилось ощущение собственной глупости, разочарования во всем. Он ведь не знал, сколько пингвинов было в частном зоопарке банкира? Два? Три? И если их было несколько, то какого из них взял с собой Хачаев, покидая Москву. Он, Виктор, вообще ничего толком не знал и шел наугад. И дошел сюда только благодаря чуду. Жаль только, что чудо это оказалось глупым, невероятно глупым. Чудом являлось лишь то, что он до сих пор был жив. Но время этого чуда истекало. Пускай это чудо работало на батарейках «Дюраселл», но даже самые лучшие батарейки имеют относительно короткую жизнь.

А пингвин тем временем наелся вареной картошки, политой бараньим жиром, и сделал несколько шагов вправо, войдя в поле зрения Виктора. И Виктор, уже даже не ощущая боли в виске, попрощавшись в мыслях со всеми, прошептал негромко: «Миша! Миша!» И тут же сквозь падающий снег заметил, как повернул к нему свою головку пингвин. И собаки на шепот Виктора никак не отреагировали. Но снег вдруг прекратился. И холодный ветер пронесся перед лицом Виктора, словно расчищая пространство между ним и пингвином от остатков не долетевшего до земли снега.

– Миша! – повторил Виктор чуть громче.

Пингвин сделал два шажка в сторону Виктора, не сводя с него своих маленьких глазок. Постоял так пару минут, всматриваясь в неподвижно стоящего человека. Потом сделал еще несколько шажков и остановился в полуметре от Виктора, задрав свою головку вверх.

Виктор покосил глазами по сторонам, оценивая поведение овчарок. Те все так же неподвижно сидели или стояли, не сводя с него глаз.

Захотелось присесть на корточки и посмотреть пингвину в глаза. Может, это все-таки Миша? Ведь сколько времени прошло, и Виктор мог просто-напросто забыть своего питомца, забыть его рост.

Он еще раз окинул взглядом собак и, набрав полные легкие морозного колкого воздуха, словно готовился нырнуть на глубину, медленно опустился на корточки, не сводя глаз с пингвина.

– Миша! Миша! – сказал он уже громче.

И пингвин сделал еще один шаг вперед. Виктор дотронулся до его грудки, погладил его, не оглядываясь на собак. Но собаки молча наблюдали за происходящим. Рука Виктора вдруг наткнулась на немного выпирающий, спрятанный под пухом рубец шрама. И Виктор провел пальцем вдоль этого рубца, понимая теперь, что перед ним действительно Миша.

– Так это ты, – проговорил Виктор.