Читаем Заххок полностью

Ситуация понятна. Паренёк откровенно изгаляется. Причина? Мысленно перебираю возможности. Прямых контактов с ним – раз, два и обчёлся. Притеснять я его особо не притеснял. Раз как-то влепил ему восемь нарядов на кухню. Но это вряд ли повод. Патологически злопамятен? Однако важна не столько причина, сколько следствие. А следствие таково: парень не намерен выполнять приказ. Сообщит ли в казарму, где я нахожусь? Вероятность – процентов восемьдесят. Либо Гадо уверил его, что я из погреба не выберусь. Либо мальчишка просто увлёкся. Есть у местных манера насмехаться втихаря. Прикидываться почтительным, сочувствующим и незаметно перемигиваться со зрителями. Обычно такие представления устраивают на людях. И тут мне в голову приходит ещё одна мысль. Пять дней назад я поручил ему отнести записку…

На этот раз Теша отсутствует секунд тридцать. Нагибается к лазу:

– Товарищ командир, разрешите обратиться. Я правильно запомнил: «Даврон в зиндоне»?

Приказываю:

– Отставить!.. – Спокойно спрашиваю: – Давно на меня зуб точишь?

Теша внезапно кричит:

– Эй, Олег! Ты знаешь, ты скажи. Про то, как я товарища командира уважаю…

Зовёт в зрители. В соучастники. Олег не откликается. И правильно делает.

– Не ори, человек болеет, – говорю пацану. – Ночь промаялся, уснул наконец, дай поспать. Лучше скажи, ты записку отнёс?

– Какую записку?

– Не тяни. Тебе же самому до смерти охота высказаться…

Топчется в нерешительности.

– Давай, – подбадриваю, – рожай…

Он выпрямляется, насколько может в согбенном положении, и издевательски отдаёт честь.

– Так точно, товарищ командир. Никак нет.

– Доставил или нет?

– Так точно. Доставил. Но не вручил.

– Съел, что ли?

Тиша присаживается на корточки.

– Потерял.

– Ты при мне карман застегнул.

– Драка была. Талхакские ребята меня встретили. Мы всегда с ними дерёмся. Я всех побил, но они записку отобрали.

– Деревенские пацаны? Напали на бойца с автоматом?

– Очень смелые. Но я всех побил.

Рявкаю:

– А теперь – правду!

Топчется. Мнётся. Вдруг плюхается на задницу. Садится на край лаза, свешивает ноги вниз. Кричит гневно:

– Чужой невесте разве дозволено записки писать? Это девушке позор, жениху позор…

Обрываю его:

– Экзамен по морали будешь своим старикам сдавать.

Не слышит, частит:

– Ты сказал, голову оторвёшь. Но я не испугался. Над тобой тоже начальник есть. Зухуршо прикажет, ты возразить не посмеешь. Поэтому я твою записку Зухуршо отдал. Он сказал: «Молодец. Хорошо поступил». Сегодня с охоты вернётся, тебя накажет…

– Не уверен, что Зухур сможет кого-нибудь наказать, – говорю. – А тебя накажу непременно. Получил приказ – обязан был выполнить.

Мальчишка взрывается. Вскакивает на ноги. Упирается левой рукой в колено, правой тычет в моем направлении. Кричит.

– Почему учишь?! Какое право имеешь учить?

– Стоп! Отвечай чётко, конкретно. Какие имеешь претензии?

– Сам знаешь!.. Я тебя уважал. Больше, чем отца, уважал… Думал, ты… ты командир… Но ты ещё хуже, чем другие…

Нагибается, захлопывает решётку и выскакивает за дверь.

Моя ошибка, моя вина. Посылая Тешу с запиской, я расценил задание как не имеющее особой важности. Лучших бойцов приберёг для предполагаемого боестолкновения и отправил с простым поручением деревенского сопляка. Глупого, мнительного, самолюбивого. Мышонка. А мышонок гору обрушил. Людей погубил, девочку искалечил… Страшная сила – мышиное самолюбие.

Мне следовало учесть: важно все, что происходит в зоне действия Системы. В итоге неверный выбор посыльного обернулся катастрофой… Отставить! Не время для самокритики. Надо искать способ, как выбраться из подвала. Прежде всего, установить, сколько человек обслуживают зиндон. Теша отпадает. Гафур? Под вопросом. Хотя не исключено, что сумею его уболтать. Есть ли кто-нибудь ещё?

Внезапно осознаю, что с некоторого момента, – конкретнее не засек, задумавшись, – не слышал кашля Олега, а теперь не слышу дыхания. Зову:

– Эй, братишка!

Не откликается.

Нащупываю в кармане зажигалку, щёлкаю. Олег лежит в том положении, в каком я его оставил. Подхожу, прижимаю палец к сонной артерии. Результат отрицательный. Отсутствие пульса. Должно быть, он умер во сне, или я принял предсмертные хрипы за кашель.

Сверяюсь с часами. Текущее время: семь тридцать. Время смерти: не известно даже приблизительно.

Надо беречь газ в зажигалке. В темноте на ощупь выпрямляю ноги Олега, складываю руки на груди и накрываю с головой одеялом.

Он мне понравился при первой встрече, а это происходит не часто. Вынужден был создать защитную прокладку. Полностью подавить личное к нему отношение. Привычка глушить чувства настолько закрепилась, что я не позволил себе откликнуться на ночные признания, напоминавшие бред больного. Был ли это бред на самом деле? Мне следовало поддержать его в последние мгновения. Но он умер в темноте и одиночестве, хотя и у меня на коленях. Как в том сне, который он пытался пересказать.