Читаем Заговор Европы полностью

Накануне обоих мировых войн, отмечал В. Шубарт, чувство страха в Европе и прежде всего в Германии доминировало над всеми остальными.[1255] Аналогичные ощущения накануне Первой мировой передавал в своих воспоминаниях Э. Грэй: «Вместо чувства безопасности воцарилось увеличивающееся с каждым годом чувство страха… Таково было общее состояние Европы; подготовка к войне порождала страх, а страх предрасполагает к насилию и катастрофе».[1256] Э. Хауз в июне 1914 г. сообщал президенту: «Я нахожу, что Англия и Германия имеют одно общее чувство, и это чувство есть страх…».[1257]

* * *

Именно к этому периоду относятся слова Вильгельма II: «…я ни малейшим образом не сомневаюсь, что Россия систематически готовится к войне с нами, и сообразно с этим я веду свою политику». Дважды в той же надписи он повторяет: это «вопрос расы».[1258] Гинденбург: «Расовая ненависть является причиной антагонизма между Россией и нами».[1259] В основу расовой доктрины Вильгельма легли труды англичанина X. Чемберлена. Последний утверждал, что Германия является «спасительницей человечества»; она должна хранить себя от двух зол – «янкизированного англосаксонства и татаризированного славянства».[1260] Император Вильгельм ввел борьбу против «славизма» в общую программу своей мировой политики. Мы даже знаем, кто был посредником при усвоении этой не новой, но обновленной идеи. «В особенности приобрел мое доверие, – признает он, – балтийский профессор Шиман, автор работ по русской истории…».[1261] По словам Д. Макдоно, Шиман одарил Вильгельма изрядной долей «балтийского менталитета». Бюлов считал, что влияние Шимана на кайзера перешло разумные рамки.[1262]

Кайзер неоднократно заявлял: «Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами…».[1263] На знаменитом Военном совете 8 декабря 1912 г. начальник Генерального штаба граф фон Мольтке-младший потребовал довести до сознания страны «при помощи печати национальную заинтересованность в войне с Россией», и вполне в этом духе вскоре после того газета «Гамбургер Нахрихтен» потребовала неизбежной решающей борьбы с Востоком. Весь вопрос в том, подхватывала «Германия», кто будет властвовать в Европе – германцы или славяне.[1264] В 1914 г. германская пресса кричала: «пора всех славян выкупать в грязной луже позора и бессилия» и о том, что грядущая война будет расовой, станет «последним сражением между славянами и германцами».

Восточная угроза со временем приобрела характер некого ритуального заклинания. Так, в 1915 г., несмотря на то, что война с Россией уже шла, статс-секретарь иностранных дел фон Ягов снова убеждал императора и правительство: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой, как кошмар. Несмотря на влияние Западной цивилизации, открытое для нее Петром Великим и германской династией, которая последовала за ним, фундаментально византийско-восточная культура отделяет русских от латинской культуры Запада. Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной по отношению к германо-латинским народам Запада».[1265]

Национализм легко находил отклик на Западе, играя на чувствах англичан и французов, которые относились к русским с откровенным пренебрежением. Так, например, французский посол в России Палеолог в 1915 г., писал: «По культурному развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия – одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные – это сливки человечества…».[1266] Русский военный агент во Франции граф Игнатьев в том же 1915 г. после разговора с Петэном пришел к выводу, что тот вообще «принимал нас за дикарей».[1267]