— Они значат только то, что ты напрасно овладел умением строить пылкие речи, делая вид, что они волнуют и тебя самого.

— Но все это правда. Я ничего не преувеличил.

— Целий, пожалуйста, перестань! Ты прекрасный образец римского политика. Тебе не обязательно говорить правду, и при этом ты любого в чем хочешь убедишь.

Он сел на стул и немного подумал, собираясь с мыслями. Глаза его блестели. Потом он погладил бородку и сказал:

— Ну, хорошо, Республика для тебя ничего не значит. Но ты же печешься хотя бы об остатках своей былой чести римлянина.

— Ты в моем доме, Целий. Попрошу тебя не оскорблять меня.

— Хорошо, не буду. Не буду и спорить с тобой. Я просто напомню об услуге, которую тебе оказал Марк Туллий Цицерон и за которую ты теперь платишь неблагодарностью. Но я верю в твою честность и надеюсь, что ты его не подведешь.

Я беспокойно заерзал на стуле. В проем двери влетела оса и тихо зажужжала. Я вздохнул, предчувствуя свое поражение.

— Ты имеешь в виду то, что Цицерон защищал меня в суде прошлым летом?

— Да, это так. Это поместье ты унаследовал от Луция Клавдия. Однако его семья оспорила завещание, и у них были на это причины. Клавдии — довольно древний и благородный патрицианский род, ты же — плебей, без знатных родственников, с сомнительными источниками доходов, с необычной семьей. Ты бы проиграл свое дело и не смог бы уехать из города, который, по твоим словам, ты так сильно ненавидишь. За свою победу ты должен благодарить Цицерона — я был в суде и помню, как он блистательно провел защиту. Редко мне удавалось услышать примеры подобного красноречия — извини, неправды и преувеличений, ведь так ты это называешь. Ты сам попросил его защищать тебя. Он мог бы и отказаться.

Ведь он тогда только что закончил тяжелую политическую борьбу и со всех сторон был связан обстоятельствами и просьбами. Но он подготовил защитную речь и сам произнес ее на суде. И не попросил с тебя платы за нее; он был рад помочь тебе, вспомнив о том, как часто и ты помогал ему с тех пор, как вам пришлось защищать Секста Росция семнадцать лет тому назад.

Я отвернулся, избегая его взгляда и наблюдая за осой — такой свободной, в отличие от меня.

— Ах, Цицерон действительно обучил тебя всему! — сказал я, переводя дыхание.

— Да, — признался Целий, криво усмехнувшись.

— И что же он хочет от меня? — проворчал я.

— Всего лишь небольшое одолжение.

Я сжал губы.

— Ты испытываешь мое терпение, Марк Целий.

Он добродушно рассмеялся, словно говоря: «Да, я победил, и теперь шутки в сторону».

— Цицерон хочет, чтобы ты выступил в роли хозяина для одного сенатора. Он просит тебя предложить ему твой дом в качестве надежного пристанища и убежища от городской суеты. Ты и сам понимаешь, как иногда хочется отдохнуть от волнений.

— Кто это сенатор? Друг Цицерона или Цицерон обязан ему чем-либо?

— Не совсем так.

— Тогда кто?

— Катилина.

— Что?!

— Луций Сергий Катилина.

— Цицерон просит меня дать пристанище своему заклятому врагу? Что вы задумали?

— Это Катилина что-то задумывает. Его нужно остановить.

Я решительно потряс головой.

— Нет, я в этом не участвую!

— Твоя честь, Гордиан…

— Убирайся в преисподнюю! — Я так резко встал со стула, что тот со стуком опрокинулся. Выскочив из комнаты, я пересек двор, отогнал рукой осу и направился в сад, не оглядываясь.

Дойдя до самых передних ворот, я вспомнил, что охранники Целия до сих пор там слоняются. Их вид мог привести меня в еще большую ярость. Я повернулся и побежал к задним постройкам. И тут я заметил чью-то фигуру, прячущуюся под окном библиотеки. Снова за мной шпионит Арат!

Я открыл было рот, но проклятья застряли у меня в глотке. Фигура обернулась, и я узнал собственного сына. Метон смотрел мне прямо в глаза. Он приложил палец к губам и осторожно отошел от окна. Потом подбежал ко мне так, как будто вовсе не испытывал вины от того, что подслушал разговор своего отца.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Сын не должен подслушивать отцовские разговоры, — сказал я, стараясь быть строгим. — Некоторые отцы в Риме высекли бы своих детей за такие дела и даже свернули бы им головы.

Мы с Метоном сидели на гребне холма и созерцали поместье. Охранники Целия расположились в тени тисового дерева. Сам Целий вышел в сад и смотрел по направлению к реке, прикрыв глаза рукой. Он и понятия не имел, куда я делся.

— Я не совсем подслушивал, — сказал Метон.

— Не подслушивал? А как же это называется?

— Ну, я, наверное, просто научился этому у тебя. Это в крови.

Бессмыслица, поскольку я усыновил Метона и в нем не было ни капли моей крови, но меня растрогало его предположение. Я не мог удержаться, чтобы не погладить его по голове.

— Ты меня обвиняешь?

— Да нет, я просто говорю, что у меня многое от тебя, папа.

Он улыбнулся. Умный, очаровательный мальчик, которого я когда-то усыновил, превратился в юношу. Его лицо стало задумчивым.

— Папа, а кто такой Катилина? И почему ты настроен против Цицерона? Я думал, ты его друг.

Я вздохнул.

— Все это так сложно. Или не сложно, если человек следует голосу разума и отворачивается от всего недостойного.