Читаем Загадка Бомарше полностью

И следующая была старше меня. Жены, которые старше мужей… они им еще и матери. У меня рано умерла мать… Но вторая была только любовницей. Высокая красавица, сложена, как богиня… Она обожала мужские костюмы с обтягивающими рейтузами, чтобы вы могли грезить о ее теле… И все свершилось так быстро! Сколько прелестных обычаев уничтожили зануды, устроившие революцию… например, «lavais» – утренний туалет знатных дам, когда они принимали поклонников. Она приняла меня в ванной, лежа под простыней. Что может быть чувственней тайны обнаженного женского тела, закрытого жалким куском материи? Когда камеристка покинула комнату, я в самых изысканных выражениях попросил дозволения откинуть простыню. Дозволение было дано – но «лишь на мгновение». И я получил представление о прелестях, которые мне сулили. Но камеристка сообщила о возвратившемся муже, ситуация стала скучной, и я удалился. А уже в следующий раз она приняла меня в постели. Легкая муслиновая шаль на белых точеных плечах не скрывала грудь… Она отправила меня взглянуть, куда запропастилась ее негодница камеристка. Конечно же, я ее не нашел. И конечно же, когда я вошел, она уже спала. По галантному обычаю она позволила себе проспать самое интересное… проснувшись невинной. Но уже на следующий день я был приглашен ночью на ее половину. Венец галантного приключения был тогда публичен – дамы любили объявлять о новом обладателе своего сердца и тела. Она приказала постелить солому перед своим домом, чтобы все знали: здесь боятся шума экипажей, ибо этой ночью в доме нужен покой. Утром она принимала подруг с темными кругами вокруг глаз. И все обязаны были говорить восхищенно: «Как вы утомлены».

Вот правда, которую так скучно описали доносы. Вот чего был лишен гражданин Фуше в своей тихой провинции… А умерла она от чахотки. Никогда я не плакал так, как после ее смерти… Что же до старика Дюверне, то он обожал меня, и я его тоже. Он не просто научил меня зарабатывать большие деньги, не только посвятил в тайны и радости охоты за деньгами. Он объяснил мне то, чего вы не знаете: самое важное – не нажить деньги, а суметь их истратить в свое удовольствие. Это и значит быть повелителем денег… А слухи, самые гнусные слухи… да, они нас преследовали. Что делать… «Нет такой пакости, самой нелепой выдумки, на которую не клюнула бы толпа», – его фраза, которую я вставил в свою пьесу. Старик был мудр, он вдоволь накормил меня своими изречениями… Фигаро – это он, а не я. И это его слова: «Смейтесь чаще, смейтесь, чтобы не заплакать…»

– Я видел в театре все ваши пьесы. Я помню.

– И все-таки не отказывайте Бомарше в удовольствии еще раз процитировать не столь плохие реплики. Поверьте, я читаю свои пьесы куда лучше актеров, которые их играют. Что же касается посмертной клеветы, которой вы мне грозите, то это от незнания. Поверьте, если в будущем все ваши гнусности опубликуют… – Бомарше приник к уху гражданина Фуше и прошептал, как величайшую тайну: —…это только продлит мою славу. Ничто так не укрепляет посмертную судьбу писателя, как дурные слухи. Толпа обожает грех. И поклоняется, и помнит тем дольше, чем больше у знаменитости масштаб негодяйства.

– Итак, вы отказываете в моей просьбе?

– Но с большой благодарностью. Я рад, что вы дали мне перелистать мою жизнь. Мне это сегодня необходимо… Это была нелегкая жизнь. Я играл на всевозможных инструментах, но музыканты меня не принимали всерьез – я был для них часовщиком. Я изобретал часовые механизмы, но часовщики злословили на мой счет – я был для них всего лишь музыкантом. Я начал писать пьесы, но все говорили: «Куда он суется, лучше бы делал свои часы». Я начал писать стихи и песни, но никто не считал меня поэтом – я был для них драматургом. Я издал Вольтера, но печатники заявляли: «Зачем суется в издатели этот глупец, лучше бы оставался писателем». Я вел торговлю по всему свету, но негоцианты не принимали меня всерьез, ибо я был для них неудачливым издателем. Я, как никто из французов, столько сделал для свободы Америки, но никто не позаботился заплатить мне хоть грош – я был для них богатым торговцем… И вот сегодня благодаря вам я смог подвести итог. Я спрашиваю себя: кем же я все-таки был? Только самим собой. Свободным даже в оковах, веселым в опасностях… я был ленив, как осел, и, как осел, всегда трудился… я был верен одной, любя при этом многих… я был свободен – свободен, как ветер! Я был… Бомарше! – Он вздохнул и добавил: – Надо сократить.

Фуше удивленно посмотрел на него.

– Монолог длинен. У меня всегда было неважно с чувством меры.

Именно при этих словах произошло то, что Фуше не мог забыть до смерти: вишневая занавесь, закрывавшая место, где прежде стоял роскошный камин, чуть-чуть приоткрылась. И вновь упала.

Постоянная холодная усмешка Фуше вмиг исчезла. Теперь его лицо выражало испуг, почти панику.

– Боже мой! – тихо воскликнул Фуше.

– Что случилось, гражданин?

– Там… она!

Бомарше вопросительно глядел на гражданина Фуше.

– Антуанетта, – прошептал Фуше.

Бомарше оставался странно спокоен. Он совсем не удивился, только пожал плечами и вяло сказал: