Читаем Зачем России Европа? - Избранные статьи полностью

Вот почему потребовалось Николаю уничтожить эту петровскую ориентацию страны. Он просто не видел другого способа сохранить оба средневековых бастиона Московии, как объявить преступлением само европейское просвещение. Я не преувеличиваю. Я лишь повторяю известные слова Соловьева, что при Николае «просвещение перестало быть заслугою, стало преступлением в глазах правительства»[36]. Мы знаем, к чему это привело. Тридцать лет спустя Европа буквально вынудила Россию громом своих скорострельных пушек реабилитировать европейское просвещение и отказаться от одного из главных переживших Петра бастионов Московии - крестьянского рабства.

Однако апологеты царя-освободителя почему-то не заметили, что его Великая реформа была еще и великим гамбитом. Ибо пожертвовал он крепостным правом между прочим и для сохранения последнего уцелевшего бастиона Московии - гегемонии государства над обществом (в чем, собственно, и состоял смысл самодержавия). И с момента этого гамбита кончилась для правительства России петровская простота стратегического выбора. Отныне к петровской альтернативе - Европа или Московия - прибавилась сознательная попытка совместитьевропейскую риторику и имитацию европейских учреждений с московитским самодержавием.

Правительство опять открыло страну для европейского просвещения - и Россия благодарно ответила на это небывалым расцветом культуры. Оно допустило европейские реформы. Единственное, чего допустить оно не могло, - это европейская модернизация. Другими словами, гарантия от произвола власти. Сохранение московитского самодержавия станет для него последним рубежом, дальше которого отступать оно не желало. Дело дошло до того, что даже в 1906 году, после революции и введения Основного закона империи, последний император настоял на том, чтобы и в нем, в конституционном документе, именоваться самодержцем.

Искалеченная элита

Можно, конечно, предположить, что, откажись постниколаевский режим в 1861 году от своего хитрого гамбита, согласись Александр II созвать совещательное собрание представителей общества не в 1881 году (в день цареубийства), а за двадцать лет до этого, как требовала либеральная оппозиция, результат мог быть совсем иным. Во всяком случае, не было бы ни террора, ни цареубийства. Представительные учреждения успели бы к 1917 году пустить в стране корни, общество сломило бы гегемонию государства - и реставрация Московии на обломках самодержавия оказалась бы невозможной.

Но это все - знаменитое сослагательное наклонение, и учиться на таких ошибках могут лишь последующие поколения. По-настоящему интересный вопрос: почему царь-освободитель ничего этого не сделал? Ведь, в конце концов, он был племянником Александра I, для которого самодержавие отнюдь не было священной коровой и который незадолго до своей смерти даже сказал одному из домашних, перед кем, по словам Михаила Николаевича Покровского, «не нужно и не интересно было рисоваться: “Что бы обо мне ни говорили, но я жил и умру республиканцем”»[37].

Так или иначе, слова «республика» и «конституция» вовсе не были в России до Николая синонимами мятежа и государственной измены. Они стали такими после Николая, который не мог представить себе Россию без самодержавия и которому, как впоследствии Константину Леонтьеву, просто «не нужна была Россия несамодержавная»[38]. К сожалению, Александр Николаевич нисколько не походил на своего дядю, Александра I, и слишком хорошо усвоил самодержавный фанатизм отца. Потому и не сделал в 1861 году то, чего властно требовало время.

Еще хуже было, что Николай воспитал в этом духе не только своих сыновей, но и всех тех, кто их окружал, тогдашнюю российскую элиту, психологически искалеченную николаевским царствованием, как впоследствии признавался Александр Васильевич Головнин, министр народного просвещения в правительстве «молодых реформаторов» в 1860-е[39]. Отныне само слово «конституция» стало для этой «искалеченной» элиты равносильно измене отечеству. И это в момент, когда даже самые консервативные из великих держав Европы - и Германия, и Австро-Венгрия, и даже Оттоманская империя - уже были конституционными монархиями. Одна Россия, опять противопоставляя себя Европе, держалась за «сакральное» самодержавие как за талисман, обрекая таким образом на гибель и династию, и элиту.

Вот и судите после этого, была ли николаевская «Московия» всего лишь досадным эпизодом русской истории Нового времени.

«Новая национальная схема»?

Так или иначе, лишь окинув свежим взглядом историю николаевской России, понял я наконец, что, собственно, все это время делал, борясь с мифами. В действительности с самого начала пытался я осуществить завет Федотова, разглядеть во мгле прошлого очертания новой парадигмы русской истории. Помните его жалобу: «нет архитектора, нет плана, нет идеи»? Идея, по крайней мере теперь, есть. И состоит она в следующем.