Читаем Зачем России Европа? - Избранные статьи полностью

Но даже вполне осознав опасность мифотворчества, знаем ли мы, как от него избавиться? Я бросил ему вызов в первой книге трилогии и сражался, как увидит читатель, с куда более серьезными противниками, чем Нарочницкая или Белковский. И, по крайней мере, некоторые из самых опасных мифов, льщу себя надеждой, опроверг. Но ведь они, как сказочный дракон, тотчас отращивают на месте отрубленной головы новые головы. Читатель мог только что наблюдать один из таких случаев собственными глазами. Николаевская «народность» состояла, согласно изданному по высочайшему повелению прескрипту министра народного просвещения, «в беспредельной преданности и повиновении самодержавию»[27]. Столь откровенно холопская формулировка могла бы устроить разве что Белковского. Такого рафинированного интеллектуала, как Найшуль, от нее, надо полагать, тошнит.

Его предложения в этой связи мы видели. На месте архаической «народности» возникли вдруг вполне модерные «ценностный язык» и «микроархетипы доимперской Руси». Что именно должны они означать и чем отличаются от беспредельной преданности самодержавию, нам не объясняют. Подразумевается, конечно, нечто высокоученое и оригинальное. На самом же деле перед нами все тот же старый дракон, пытающийся отрастить новую голову на месте отрубленной. Читатель увидит в первой книге трилогии, что повторится эта фантасмагория еще много раз. Так как же, скажите, с этим бороться?

В конце концов даже Поппер должен был признать, что воевать с каждым отдельным мифом врагов открытого общества ему не под силу, и ограничился опровержением мифов Платона и Маркса. Но с другой стороны, если не бороться с каждой новой ипостасью неукротимо возрождающихся мифов, то какой тогда вообще в мифоборчестве смысл?

«Целина, ждущая плуга»

Странным образом навела меня на возможное решение этой, казалось бы, неразрешимой проблемы (да и то не сразу, а лишь во второй книге трилогии, трактующей николаевскую имитацию Московии в 1825-1855 годы) знаменитая жалоба Георгия Петровича Федотова на то, что «национальный канон, установленный в XIX веке, явно себя исчерпал. Его эвристическая и конструктивная ценность ничтожны. Он давно уже звучит фальшью, а другой схемы не создано. Нет архитектора, нет плана, нет идеи»[28]. Понять печаль Федотова, самого, пожалуй, проницательного из эмигрантских писателей, легко. В годы расцвета российской историографии, в постниколаевской России, серьезные историки, все как один западники (славянофилы так и не создали обобщающего исторического труда), исходили из одного и того же постулата. Звучал он примерно так: Петр навсегда повернул русскую жизнь на европейские рельсы. И после того, как великий император «отрекся», по выражению Чаадаева, «от старой России, вырыл пропасть между нашим прошлым и нашим настоящим и грудой бросил туда все наши предания»[29], никакая сила больше не сможет заставить страну снова противопоставить себя Европе. Возможность еще одного повторения Московии и в голову этим историкам не приходила. Даже николаевское царствование выглядело в свете этого «канона» всего лишь досадным эпизодом, своего рода последним арьергардным боем допетровской России. И Великая реформа Александра II, немедленно за ним последовавшая, еще раз, казалось, подтверждала постниколаевский консенсус историков: Россия движется в Европу, пусть с запозданием, но необратимо. В том-то, между прочим, и состоял смысл «национального канона», как выражались во времена Федотова (или, говоря современным научным языком, парадигмы национальной истории), что он позволял, полагали тогда историки, предсказывать будущее. Накануне 1917 года будущее России казалось им предопределенным. А потом грянул гром. И «канон» рухнул - вместе со всеми основанными на нем предсказаниями. И заменить его оказалось нечем. Удивительно ли после этого следующее заключение Федотова: «…наша история снова лежит перед нами как целина, ждущая плуга»?[30]

Обманутые мифотворцами

Мы уже знаем, что вместо новой парадигмы русской истории, которой следовало на этой целине вырасти, на обломках старого «канона», в интеллектуальном вакууме, образовавшемся на месте его крушения, вырос гигантский чертополох мифов. И что, спрашивается, с этим делать? Выпалывать каждый из них по отдельности заведомо, как выяснилось, невозможно. Однако, надеялся Федотов, есть альтернатива. А именно - попытаться создать новую парадигму, способную элиминировать весь мифологический чертополох сразу. «Вполне мыслима, - обещал он будущим историкам, - новая национальная схема», если только начать заново «изучать историю России, любовно вглядываться в ее черты, вырывать в ее земле закопанные клады»[31].