— Пошли, мама, им на самолет пора, — и Дениз поняла, что должна это сделать (отпусти!), и отпустила его.

Втроем они ушли, встали в очередь на предполетный досмотр. Доктор Андерсон — чопорный человек, отец Дениз таким был, из того же племени фермеров и врачей, что серьезно относились к своей работе и под церемонностью прятали доброту; и Джейни — такая же мать, изо всех сил старается справляться с работой, что ей выпала; и этот желтоволосый мальчик, к которому в сердце своем Дениз, что толку отрицать, питала некую любовь. (Отпусти.)

Ну перестань, Дениз. Если она не сломалась, когда ветры ада задували жгучие искры ей в рот, уж сейчас-то явно не сломается. Она заставила себя посмотреть, как они пристроились к череде остальных людей, которые тащили с собой все то, что им разрешалось взять в дорогу откуда-то отсюда куда-то туда. А рядом с Дениз стоял ее Чарли — высокий, прямо взрослый мужчина, и она была благодарна за то, что его рука поддерживает ее.

Теперь же, в машине, Дениз косо на него поглядела. Чарли смотрел в окно, думал свои Чарльские думы — о чем этот мальчик думает? Надо выяснить. Надо у него спросить. Чарли пальцами отбивал ритм по стеклу.

Может, он думает про Генри. Генри все эти годы твердил, что пора взглянуть правде в глаза, что Томми умер и никогда не вернется, но затем кости Томми и впрямь нашлись, и Генри это доконало. Он никогда не признавал смертную казнь, считал, что ее применяют несправедливо и с пристрастием расового толка, а теперь негодовал, что прокурор не завел речь о смертной казни для убийцы, который в то время был слишком юн. Смерть поглотила Генри. И все равно Дениз, пожалуй, позвонит ему, пригласит поужинать. А если он откажется, она попытается снова и снова, и однажды он, может, и приедет.

У могилы она сказала Генри правду: она скучала по Томми каждый день и каждую секунду. Скучала, но чувствовала его присутствие — не в этом другом ребенке, но вокруг, и это нельзя удержать и нельзя понять, как не удержишь Томми, как не поймешь, отчего она мгновенно открыла сердце Ноа или отчего ее любовь к Генри так ноет и ни в какую не хочет уходить.

— Мама, ты как?

Он за ней наблюдал. Он всегда за ней наблюдал, ее Чарли. Она обернулась к нему:

— Я нормально, милый. Правда. Мне бы просто еще минутку посидеть.

— Ладно.

Она выключила двигатель, и они еще посидели в темной машине.

Глава сорок третья

Осталось пережить только прощание, подумал Андерсон, ныряя в суматошную человеческую толпу, поджидающую близких у багажной карусели. Вокруг целые семьи нетерпеливо выгибали шеи или со слезами, объятиями и целыми букетами воздушных шариков падали на грудь родственникам. Отцы подхватывали дочерей и поднимали высоко-высоко.

Раньше люди воссоединялись у выхода, но нынче другая эпоха. Нынче люди забирают друг друга и багаж в этом зловещем гулком зале, выкликают: «Мое». Синий — это мой. Ты мой. Молодая красотка в обрезанных джинсах взглядом обыскивала толпу; немолодая грузная женщина выступила вперед и заключила девицу в объятия.

Осталось пережить только прощание…. а потом…

— Готовы?

Джейни положила руку ему на плечо. Они теперь лучше познакомились, сблизились, нравится это Андерсону или нет. Она за него волнуется. Андерсон отвернулся.

— У меня машина на стоянке. — Он указал подбородком. — Подвезти вас?

— Мы такси возьмем, — ответила она, и он кивнул, в глубине души ликуя. Значит, не придется разговаривать; еще несколько минут — и все. В воображении он уже был в пути, машина катила сквозь тихую ночь. — Нам не по дороге, — прибавила Джейни. — Или, если хотите, переночуйте у нас — поздно уже за руль садиться. У нас есть диван.

— Ничего со мной не будет.

Ее взгляда Андерсон избегал. У нее в глазах слишком много тепла. Нечего ей из-за него переживать. Он вообще уже исчез.

Андерсон присел перед Ноа на корточки:

— Что ж, друг мой, будем прощаться.

— Не люблю прощаться, — сказал Ноа.

— Я тоже, — ответил Андерсон. — Но иногда прощаться… хорошо. — Он хотел сказать другое слово; ну и черт с ним.

— Мы с ним скоро увидимся, букаш, — с липовой бодростью утешила сына Джейни. — Правда, Джерри?

— Это не исключено.

— Не исключено?

Голос у нее стал пронзительнее. Андерсон не отвел глаз от Ноа. Тот, похоже, с разлукой справлялся получше мамы. Может, уже привык.

— В смысле, вероятно, да?

Нет, Джейни. На сей раз я сказал ровно то слово, которое хотел.

— Тебе, я думаю, будет так весело, что ты вообще про меня забудешь, — сказал Андерсон мальчику.

— Ничего не забуду. А ты меня забудешь? — встревожился тот.

Андерсон возложил ладонь ему на голову. Волосы под рукой мягкие.

— Не забуду. Но иногда можно и забывать, — мягко сказал он.

Мальчик над этим поразмыслил.

— И про Томми я тоже забуду?

— А ты хочешь?

Ноа еще подумал.

— Что-то хочу. Что-то нет. — Тихий ясный голос был еле слышен в реве огибавшего их людского потока. — А можно выбрать, что помнить?

Андерсон будет скучать по этому ребенку.

— Можно попробовать, — сказал он. — Но про сейчас забывать нельзя. Про ту минуту, где мы сейчас. Это важнее. Это нельзя забывать.