Но уже темнело. Ее потерянное и одинокое дитя где-то бродит. Скоро тьма проглотит его красную куртку, его светлые-светлые волосы. И как его тогда найти?

Джейни опустила окно, и густая свежая ночь без Ноа затопила машину.

— НО-А!

Взгляд Джейни метался, ничегошеньки не находя.

Андерсон ковылял по дороге прочь от дома Крофордов, и фонарик хлипкой струйкой света брызгал в широченное ухмыляющееся лицо раннего вечера. Сгущались сумерки, и где-то в этих сумерках был Ноа, и необходимость все исправить пульсировала в теле Андерсона, всплесками накачивая его жесткой энергией, даруемой гормоном, который вырабатывало мозговое вещество надпочечников, — адреналином, а от адреналина подскакивал пульс, учащалось сердцебиение и повышалось кровяное давление, а также уровни глюкозы и липидов в крови, и мозг рикошетил от высоченной стены настоящего в прошлое — на десять, двадцать, тридцать лет назад.

Прита Капур.

Дважды вошла в одну и ту же реку.

Кем Андерсон себя возомнил — богом? Кто он такой, чтоб играть жизнями, прошлыми и нынешними?

Людям не положено помнить. Поэтому большинство из нас и не помнит. Людям положено забывать. Лета — река забвения. Лишь немногие потерянные души позабыли испить ее целительных вод — позабыли забыть.

И теперь Андерсон бродит по этим улочкам, которые для него чужестраннее любой индийской деревни, и, вырвавшись из его груди, в небе снова и снова теряется имя потерянного ребенка. Его последнего ребенка.

Ноа, светловолосый и счастливый, подпрыгивает на цыпочках.

Ходишь, зовешь — ты рот и пара глаз, а больше ни на что не годен. Вокруг вздымаются воды Леты, и вскоре Андерсон позабудет всё, даже имена потерянных.

Глава тридцатая

Надо отсюда валить.

Пол вбежал в дом. И все равно слышал крики и плач мальца.

Пол вылетел в заднюю дверь, ринулся через двор, вынырнул через дыру в заборе, со всех ног понесся полем в лес. Старый колодец обогнул, дал большого крюка, словно кости могут выпрыгнуть со дна и отдубасить его по морде, во какое шизовое кино крутилось у него в башке, да только это не в башке и не кино. Пол мчался через лес, и ноги подкашивались, разъезжались на сосновой хвое, но уносили его все дальше, вперед, будто можно раз и навсегда обогнать 14 июня, хотя ясно же, что Полу никуда не деться, с ним навсегда останется все это — этот малец, что стоит во дворе и долдонит:

— Почему ты меня поранил, Поли? Почему ты меня поранил, Поли? Почему ты так?

И сердце Пола в ответ долдонило: я не знаю не знаю не знаю.

Глава тридцать первая

Он сидел на краю ее постели. Его гладкая сияющая кожа. Его радиоактивная улыбка.

Привет, мама.

Дениз открыла глаза.

Наступили сумерки. В комнате никого. Томми нет. Его голос ей приснился.

Слово еще гудело в ушах. Мама.

В комнате темно. Поодаль голоса, точки света снуют по полям.

Томми!

Дениз рывком села — закружилась голова. Во рту медицинская горечь; больно моргать. Дениз разжала ладонь и увидела таблетки. В поле и дальше, в лесу, мигают фонарики полицейских. Дышать нечем. Дениз подняла окно. На крыльце разговаривали люди. До нее доносились обрывки фраз.

— …у нас в лесу человек десять, лейтенант…

— Четыре года, откликается на имя Ноа…

Дениз снова легла. Воспоминание накатило приливом, покрыло сознание: и эти люди у нее в доме, и их слова, что вползали ей в уши, — слова о жизни вечной.

Старая песенка. Дениз все это уже слыхала — правда, тогда ответы были другие. Дениз с рождения все это слушала.

В памяти всплыл шатер — громадный шатер в Оклахоме, тридцать с лишним лет не вспоминала. Дениз сидит с дедулей, про которого все думали, что он полоумный. Ее мать говорила, что они тут все заклинатели змей, но Дениз было все равно, заклинатели змей — это же интересно, и она повсюду ходила за дедулей хвостиком. Шатер был большой и высокий, как цирковой. Туда набивалась куча народу — Дениз в жизни не видала столько народу разом, просто бесконечные ряды народу. Впереди стоял священник, вещал так громко, что по всему шатру слышно. Долговязый человек, очень темнокожий, и Дениз казалось, что он сердится, но люди ничего, не пугались. Кое-кто сидел тихонько и слушал, а кое-кто смеялся, и вздыхал, и что-то выкрикивал.

Дениз сидела на коленях у дедули, который любил ее больше всех на свете. Она это знала, хотя и не знала, откуда знает. Он клал большую ладонь ей на голову и то и дело дергал за косичку — мол, привет.

Дениз запомнила, что там пели красивые гимны, а потом священник заговорил. Таким тоном, каким люди обычно цитируют Писание:

И истомился народ Израилев в странствии своем, и надежда их угасала в пустыне.

И возроптали они на Бога, и сказали: может ли Бог накрыть стол в глуши?

И Бог дал им манну, чтобы ели они, и одождил их хлебом с неба…

Дениз, помнится, захихикала — ее рассмешил этот стол посреди леса. Она привалилась спиной к дедулиной груди, и его ладонь лежала у нее на макушке, и Дениз чуяла его запах — он пахнул мылом, травой и навозом, — и прямо под этот гвалт она задремала. А потом священник заорал басом: