Совсем мелкий, желтоволосый. Стоял на дорожке и смотрел на дом. На плече у мальца сидела ящерица. Зрелище довольно ненормальное. Пол знал всех ребят в округе — этот не местный.

— Эй, — сказал мальцу Пол.

Малец сильно психовал. Может, его другие ребята подбили зайти сюда на слабо́. Все мамашки в окрестностях велели детям с Полом не водиться; он догадывался, потому что, когда говорил им «привет», они порой пугались. Нет сил об этом думать — башка трещит. Малец, уйди, а?

— Тебе чего?

Малец стоял себе на дорожке. Молчал. Странный какой-то. Больной, может? Олигофрен, например? Какое-то название есть специальное. Синдром Дауна, да. У Пола был один друг, так у того друга была сестра с синдромом Дауна — тоже иногда смотрела на Пола просто так. Но у этого глаза нормальные, не монголоидные — здоровенные голубые глазищи, а взгляд такой, будто Пол у мальца леденец потырил.

Пол улыбнулся. Надо повежливее. Это же совсем малец. А Пол — не совсем мудак, вопреки популярному мнению.

— Потерял чего?

— Ты меня не узнаёшь? — спросил малец. Кажись, расстроился.

Ты подумай, а? Пол и рта открыть толком не успел — а уже сморозил не то. Накатило изнеможение. Быть вежливым порой ужас как тяжело.

— У меня вообще знакомых детей нету.

— Моего брата зовут Чарли.

— Ладно. — Тут Пола осенило. — Ты чего, потерялся? Давай, может, зайди, мамке позвони?

— Нет! Не пойду! — заверещал малец. — Не трогай меня!

— Ну ладно. Ладно. Мне бы это, знаешь, того… дела. Ты иди домой, удачи тебе.

Если малец взялся чудить, это, пожалуйста, как-нибудь без Пола. Надо, наверное, звякнуть в полицию? Или пусть соседи звякнут. И Пол потянул на себя дверь.

— Подожди…

Пол обернулся:

— Чего?

Губы у мальца совсем сморщились.

— Ты почему так со мной?

— Чего я с тобой?

Малец так вылупился — того и гляди глаза из башки выскочат.

— Почему ты меня поранил?

Пол вспотел. Пот его пахнул спиртным, и от этой вони захотелось выпить.

— Я тебя впервые вижу. Я тебя пальцем не тронул, ты чего?

— Ты меня сильно поранил, Поли.

Откуда, блин, малец знает это имя? Пола так не называли уж сколько лет.

— Я не врубаюсь, что ты несешь.

— Я ехал к Оскару, а ты меня остановил. И ты сначала был хороший, а потом поранил.

Пола затрясло. Неужто к нему белочка пришла? Да нет, ну как это?

— Я не знаю, о чем ты. Я тебя впервые вижу. Я тебя не поранил.

— Еще как поранил. Винтовкой.

Пол стоял в дверях. И ушам своим не верил.

— Что-что ты сказал?

— Почему ты так? Я тебе не делал ничего плохого.

Пол спятил. Вот в чем фишка-то. Как в этой жути кромешной — он ее читал в школе, еще до того, как бросил учиться: про сердце, которое стучит под половицами, пока тебе башню напрочь не снесет[45]. И мальца тут никакого нету. Однако вот же он, малец, — возит ногами в грязи, кулачки сжимает, перепуганный до полусмерти, но свирепый. Мелкий желтоволосый малец. Ничего общего с мальчиком, который умер. Или кто-то над Полом издевается? Но кто мог прознать?

— Ты мне даже не дал попробовать, — сказал малец. — А ты обещал.

— Ты откуда про это знаешь? Никто про это не знает, — ответил Пол. Скорее всего, он просто еще не протрезвел. Вот, небось, в чем дело. Но как-то непохоже, что он пьян.

Малец стоял, стискивая кулачки и трясясь всем телом:

— Но почему ты так, Поли? Я не понимаю почему.

И в голове у Пола опять бешено завертелась эта проклятая рулетка, только на сей раз ее не остановить, на сей раз она затормозит там, куда целила всю дорогу.

Глава двадцать девятая

Джейни ехала сквозь пелену этого расколотого мира — мира Ноа и Не-Ноа. Фонари, что включались один за другим, легкий подскок машины на разбитом асфальте, разноуровневые дома с баскетбольными корзинами, и зеленые газоны серели в сумерках, и стремительно остывал воздух, исходящий вечерним гулом, — и все это было Не-Ноа, а значит, бессмысленно.

Мир — он бледнокожий, светловолосый, трех футов ростом, и жилы его пульсируют жизнью.

Вот и все, что способны разглядеть ее глаза. Вот и все, что они сумеют распознать. Силуэты в мире Не-Ноа Джейни различала, не замечая.

А вот мозг ее… ее мозг…

Сама виновата. От этой мысли никак не удавалось отмахнуться. Допустила столько ошибок, столько раз могла свернуть с этого пути и не свернула, столько простейших поступков могла совершить. Могла не звонить Андерсону. Могла решить, что незачем сюда ездить. Могла посидеть с Ноа в кухне, пока он смотрел мультики. Могла проверить, как он там. Должна была проверить. Почему не проверила? Ему же всего четыре года.

Сама виновата.

Думала, ему полегчает, если приехать сюда, а надо было во весь опор мчаться отсюда подальше. Если вспомнить — это не поможет. Поможет, если забыть. Никаких других жизней, никаких других миров. Только этот мир, который здесь и сейчас, только эта необъяснимая жизнь, где разбитый асфальт и Ноа. Больше Джейни ничего не надо. Больше она ничего не хочет. Но она допустила ошибку и, быть может, потеряла его… навсегда?

Нет. Конечно нет. Он вот-вот появится.