Читаем Забытое дело полностью

Это был город, в котором хватало как тех, кто имеет все, так и тех, кто не имеет ничего, – кинозвезд и статистов, погонщиков и загнанных, хищников и добычи. Тонкая грань отделяла здесь жирных и сытых от тощих и голодных. Это был город, где, несмотря ни на что, сотни людей ежедневно выстраивались в очередь, чтобы пройти через бетонные заграждения и попасть в него.

Босх выгреб из кармана комок бумажек и положил в корзину музыканта пятерку. Потом они, срезав путь, прошли через старый Кукамонга-Вайнери, превращенный в художественную галерею, и вышли на бульвар Аламеда. На другой стороне улицы высилась часовая башня железнодорожного вокзала. Посреди тротуара стояли солнечные часы с выбитой на гранитном пьедестале надписью:

Глаза – чтобы видеть.

Вера – чтобы верить.

Мужество – чтобы делать.

Вокзал Юнион-стейшн был спроектирован с таким расчетом, чтобы, подобно зеркалу, отражать город, который он обслуживал, и одновременно демонстрировать, как это нужно делать. Здесь, как в плавильном котле, смешались самые разные архитектурные стили: испанский колониальный, миссионерский, модерн, ар-деко, юго-западный и мавританский. Но в отличие от остального города, где из котла то и дело перекипало через край, стили вокзала соединились гладко, без трещин, явив нечто совершенно уникальное, цельное и прекрасное.

За это Босх и любил его.

Через стеклянные двери они вошли в напоминающий пещеру вестибюль с высоченной, в три этажа, аркой и направились в огромный зал ожидания. Шагая по гулким каменным плитам, Босх вспомнил, что приходил сюда не только покурить, но и в какой-то степени обрести себя. Прогулка к Юнион-стейшн была сродни походу в церковь, в великолепный собор, где в изящных линиях дизайна сочетались функциональность и гражданское достоинство. Голоса путешествующих возносились в этом громадном пустом пространстве ввысь и там чудесным образом трансформировались в тихий хор шепотов.

– Мне здесь нравится, – заметила, оглядываясь, Райдер. – Ты видел фильм «Бегущий по лезвию»?

Босх кивнул.

– Здесь у них, кажется, был полицейский участок? – спросил он.

– Да.

– А ты видела «Истинное признание»?

– Нет, а что, хорошая картина?

– Да, посмотреть стоит.

Они взяли по чашке кофе и прошли в зал ожидания с вытянувшимися, как скамьи в церкви, рядами коричневых кожаных кресел. Взгляд Босха, как всегда, словно притянутый магнитом, ушел вверх. В сорока футах над ними висели шесть огромных светильников. Райдер тоже подняла голову.

Босх кивком указал на два свободных кресла у газетного киоска. Напарники опустились на мягкие кожаные сиденья и поставили чашки на широкие деревянные подлокотники.

– Ты готов? – спросила Райдер.

– Если не против, давай поговорим. Что там было, в спецархиве? Что на тебя так подействовало?

– Прежде всего я нашла там Маккея.

– Проходил как подозреваемый по делу Верлорен?

– Нет, о ней в деле даже не упоминалось. Материалы касались одного расследования, которое проводилось и было свернуто еще до того, как Ребекка Верлорен забеременела, не говоря уже о более поздних событиях.

– Тогда какое отношение оно имеет к нам?

– Может, никакого, а может, и очень большое. Ты знаешь парня, с которым живет Маккей? Уильям Беркхарт?

– Да.

– Так вот, он тоже там. Только в те времена его называли немного иначе – Билли Блицкриг. Такая у него была кличка в «Чатсуортской восьмерке».

– Так, давай дальше.

– В апреле восемьдесят восьмого Билли Блицкриг получил год тюрьмы за осквернение синагоги в северном Голливуде. Нанесение материального ущерба, оскорбление религиозных чувств, непристойное поведение – в общем, весь стандартный набор.

– Понятно. Взяли только его одного?

Она кивнула.

– Сняли отпечаток с баллончика с краской, который нашли в мусорном баке в паре кварталов от синагоги. Предъявили обвинение в преступлении на почве расовой и религиозной ненависти. У него был выбор: либо все признать, либо стать козлом отпущения и получить примерное наказание на всю катушку. – Босх молча кивнул – Райдер сказала еще не все. – В отчетах и прессе Беркхарта – или, если хочешь, Блицкрига – представили как вожака «Чатсуортской восьмерки». Говорили, что он призывал отметить тысяча девятьсот восемьдесят восьмой расовыми погромами и прочими подобного рода акциями в память их кумира Адольфа Гитлера. Ну, ты сам знаешь всю эту чушь. Да здравствует священная расовая война, отомстим за белых и все такое. Все они носили куртки с эмблемой «Миннесотских викингов» – наверное, потому, что викинги в их представлении были чистой белой расой. И у всех был один и тот же номер – восемьдесят восемь.

– Занятная получается картина.