2) Немецкая история характеризуется разорванностью. Не только различные, сменяющие друг друга формы государственности (Священная Римская империя германской нации, Германский союз, Кайзеровский рейх, Веймарская республика, Третий рейх, двухгосударственность, ФРГ) не позволяют говорить о единстве[395]. Внутри эпох также пролегают водоразделы, разломы, границы. Схизма конфессий, конфликты между династическими и локальными традициями препятствовали становлению единого стиля культуры. Немецкая культура разрывалась не только между императором и папой, Баварией и Пруссией, дворами монархов и городами, но и между, с одной стороны, протестантской интровертностью (Innerlichkeit; совесть, аскеза, искренность, презрение к общественным условностям) и, с другой стороны, католической церемониальной культурой (акцент на коллективную партиципацию, положительное отношение к чувственности, маскарадам, условностям и стилю).

3) Без осознанного размежевания нельзя восстановить преемственность. Историческая апатия послевоенных поколений непосредственно связана с исторической эйфорией довоенных поколений. Юный Гюнтер Грасс восторгался Гитлером и фон Гутеном, причем Гитлер виделся ему историческим двойником фон Гутена. Герои немецкой истории в большом количестве присутствовали в художественных фильмах киностудии DEFA, которые выпускались для политической пропаганды. Эффектные инсценировки нацистских мемориальных церемоний в честь давних исторических событий напрямую увязывали их с актуальными целями и задачами. Военным операциям давались звучные кодовые названия – «Барбаросса», «Шарлемань»; Йорг фон Фундсберг, рыцарь времен Крестьянской войны, был для Грасса героической фигурой еще до того, как в честь этого исторического персонажа была названа дивизия СС. Разумеется, ни Барбаросса, ни Карл Великий, ни Йорг фон Фундсберг не повинны в этом, но история, особенно национальная история, всегда является мемориальной историей в ее рецептивном контексте. Кто хочет помнить немецкую историю, должен помнить и то, как ее помнили.

4) Фрагментированность вместо единства. Величие и единство уже не могут считаться целью немецкой истории, ибо чем больше становилась Германия, тем важнее делались для нее ее враги и тем агрессивнее была ее политика. Историческое грехопадение немецкой национальной истории заключалось в отождествлении рейха и нации; экспансия империи происходила за счет захвата других земель при одновременном этническом самоопределении, в результате чего вытеснялось и уничтожалось (внутреннее) чужеродное. При взгляде в глубины истории высвечиваются лишь отдельные ее части. Здесь, видимо, действует закон: чем меньше территориальная единица, которая вспоминает о себе, тем долговременней историческая перспектива. У региона, локального пространства города или жилого квартала нет проблем с традициями и историческими образами; тут мы имеем дело с мастерами в искусстве исторической дальнозоркости. «Чем древнее, тем лучше» – так гласит девиз в данном случае; любой бургомистр счастлив, когда ему удается отыскать древнюю грамоту с упоминанием своего города. На основании подобной архивной находки город Галле сумел с разницей всего в несколько лет отпраздновать сначала свой 500-летний, а потом 600-летний юбилей. Разноголосы и разнообразны теперь не только субъекты и группы тех, кто помнят историю, но и формы памятования. История предстает перед нами не так, как перед юным Гюнтером Грассом, то есть в виде целостного «большого повествования», она распадается на мозаику ярких эпизодов и запоминающихся образов, так называемых «lieux de mémoire» («мест памяти»). Этой мозаике образов свойственны открытость, общедоступность и возможность изменений в результате обсуждений.

Воплощенная история – о динамике поколений