Он вышел через калитку на последнее поле и пошел вниз. К коттеджам, возвращаясь откуда-то, шла Дженис. Он постоял, провожая ее взглядом. Она видела его, но не обернулась. Пока нет. Ход был за ним.

Глава 13

Каждый чувствовал присутствие другого, как два рыбака, сидящие на одном отрезке тихой реки. Оба успели обжечься, соприкоснувшись с избранным для себя миром. Однако это новое пламя не только опаляло, но заодно и лечило старые раны. У Дженис пламя пробивалось сквозь лед, и она смотрела на него с пренебрежением — так, жалкий огонек, из любопытства можно и понаблюдать за ним, даже подойти поближе и погреть над ним замерзшие руки, но радоваться его теплу или поддаваться ему — это уж нет! И все же никуда не денешься — огонек горел. У Ричарда пламя прорывалось сквозь груду обломков, сжирая по пути путаницу его смятенных чувств, мечась из стороны в сторону в поисках новой пищи. Он расцветал под его действием, она сжималась.

Ричард вызывал у Дженис интерес. Пусть поверхностный — и все равно внутренне она постоянно была начеку и хорошо понимала, что слишком глупо было бы закрывать на это глаза. Что-то тлело. Интерес — вот именно! Безобидное чувство, которое порой расточается опрометчиво. Он был первый человек, встреченный ею после отъезда из Каркастера — за исключением Эдвина, конечно, — который заслуживал ее интереса. Он был хорош собой, довольно умен, вероятно, повидал жизнь. Что, должно быть, сделало его в достаточной мере непрошибаемым. В последующие несколько недель при встречах — а встречи эти все учащались — она держалась с ним нарочито скромно. Она блестяще владела искусством, постигнутым в университете: интонацией голоса дать понять, что любое свиданье, пусть даже длительное, остается для нее случайной встречей. Она не старалась форсировать события.

Да и нужды в этом не было. Ричард, впервые в жизни решивший чего-то домогаться, уже готовился к боевым действиям. Вставая утром, он внимательно оглядывал себя в зеркало: сгибал и разгибал руки, рассматривал свое тело в профиль. За два месяца на деревенском воздухе он хорошо окреп. Купался в озере Когра Мосс, с радостью ощущая свое тело, напрягавшееся от прикосновения холодной воды. Взбегал вверх по Нокмиртону. Про него можно было сказать, что он пышет здоровьем, оно просто перло из него.

Чего он не предусмотрел, так это столь быстрого возврата прежней самоуверенности, а она нарастала как снежный ком. До сих пор он держался в Кроссбридже как-то по-мальчишески: застенчиво, настороженно. Так он себя и чувствовал и ничего постыдного в этом не находил и не пытался преодолеть этих чувств, потому что был тут чужим, почти ничего не знал о сельском хозяйстве и вообще был профаном, в то время как повседневная жизнь шла здесь по дороге, проторенной многими людьми. Он держался нерешительно, потому что не знал, что делать дальше, неуверенно, потому что его постоянно тревожила мысль, зачем он, собственно, находится тут, замкнутый, сдержанный, отгородившийся от всего. Окружающие видели лишь малую толику его истинного «я», восьмую часть, шестнадцатую или еще какую-то там — только частицу, и даже в этой частице мало отражалось то, чем он стал за двадцать четыре года жизни: она была определенно чиста и прояснена — новая антенна, с готовностью ждущая, чтобы ее настроили на волну, которая несла пока еще неясный код. Ощущение, что Дженис находится поблизости — ни на что другое он пока что и не претендовал, — придало ему какую-то легкость, изменило его.

Самое важное — чего Дженис не понимала и о чем даже не догадывалась, — Ричард чувствовал себя сильным в такой ситуации. Потому что, сколько он себя помнил, он всегда был влюблен в кого-то. Всего лишь несколько месяцев назад в Лондоне, прогуливаясь под вечер по Черч-стрит или по Кингс-роуд, он иногда мог насчитать тридцать-сорок женщин, с которыми с удовольствием вступил бы в близкие отношения на неделю-другую.

То, что все его романы неизменно обрывались, что блаженно-восторженное состояние скоро улетучивалось и на смену приходило пресыщение, что стоило любовной связи затянуться, и она тут же утрачивала легкость и начинала тяготить его, а регулярность, с какой они сменяли одна другую, говорила о внутреннем влечении, неутолимом и непонятном ему самому, — обо всем этом он предпочитал не задумываться; более того, все это только придавало ему силы, подкрепляя уверенность, что уж он-то, столько раз побывавший в ответчиках, теперь может быть в этих вопросах судьей.

Он стал меньше читать, меньше писать, наблюдал за Дженис; разговаривал с ней, гулял по полям, где, как он знал, успела побывать она, желая насладиться вслед за ней видом осенней природы, высматривал, когда зажжется свет в ее окне, еще дольше высматривал, когда же на занавеску упадет тень от ее головы, ждал.