— Так попытайся понять, для разнообразия. «Не понимаю!» Это не разговор. Так мы никогда с места не сдвинемся. Я сказала тебе, я говорила, говорила, говорила, что не хочу этого ребенка! И в этом я не изменилась — это-то ты можешь понять?

— Немножко ты все же изменилась, может, и еще изменишься.

— Ну нет. Ты прекрасно знаешь, почему я согласилась кормить ее и так далее; просто не хочу, чтобы мама падала в обморок каждые пять минут. Только и всего.

— Только ли?

— Да! Да! И нечего делать загадочный вид. Ты великолепно понимаешь, чего я хочу, но увиливаешь, делая вид, будто не понимаешь. Мои намерения ясны. Очень даже ясны. Ничего нового я не придумала. Я хочу вырваться отсюда.

— Сейчас — сию минуту?

— Ах, папа! Знаешь, ведь это шантаж. Да, уж если на то пошло — сию минуту.

— Шантаж? Слово-то какое! Да как у тебя язык поворачивается — ты понимаешь, что ты несешь иногда? — Дженис молчала. — Если ты хочешь знать мое мнение, то… по-моему, тебе следует подождать немного.

— Почему?

— Главным образом из-за твоей матери — или, по-твоему, это опять шантаж? И еще — я прямо тебе скажу, Дженис, хоть тебе, наверное, это и не понравится, — может, пройдет еще немного времени, и настроение у тебя переменится. Мне что-то кажется, что, если бы ты взяла да укатила сейчас, ты, может статься, жалела бы потом об этом всю жизнь.

— Если я не уеду этой осенью, мне придется ждать целый год.

— На твоем месте я б и подождал. Это мой тебе совет.

Она понимала, что ей придется последовать его совету. Радостное возбуждение от мысли, что скоро она снова сможет жить одна, без ребенка, резко упало; на смену ему пришла потерянность. Эгнис. Страх, что надо будет снова встречаться со знакомыми, когда она отнюдь не была уверена, что сумеет с честью выдержать это испытание. Сплошные сучки и задоринки и померкнувшая надежда осуществить безболезненно переход к иной жизни.

Год ожидания. Целый год!

Надо что-то делать, а то она окончательно падет духом.

Дженис пошла наверх и посмотрела в окно на ричардовский коттедж. Она видела Дэвида и Антонию, когда те приезжали к нему, и все трое вызвали у нее чувство зависти. Дэвид напомнил ей Пола.

Она порылась в своих бумагах и вытащила список обязательного чтения, составленный когда-то для нее Полом. Весьма продуманный. История, античная и новейшая; литература классическая и современная; политическая мысль, естественные науки, психология, гуманитарные науки. Обычная мешанина, считающаяся обязательной для людей, претендующих на интеллигентность, произросшая на основе серии «Сто лучших произведений мировой литературы» с добавлением нескольких книг, отвечавших личному вкусу Пола. Не исключено, что он был одним из последних в длинном ряду людей, веривших в возможность расширения кругозора путем сосредоточенного чтения. Как бы там ни было, для Дженис, которой нужно было заполнить чем-то пустой год, этот список представлял нечто существенное: расписание дня, нравственную основу.

«Какая ирония, — подумала она, — рассматривать список, составленный Полом, как нравственную основу своей жизни».

Глава 12

Скалистый холм Баунес стоит у самого Эннердэйльского озера, здесь же кончается шоссе. Отсюда идет лесная тропинка, которая вьется вдоль озера и приводит прямо к топям у его истоков. Холм круто обрывается в озеро, но там и сям из отвесной стены торчат большие каменные плиты, на которых можно поваляться невидимо для посторонних глаз, потому что на озере всегда пусто: Ричард еще ни разу не видел на нем ни одной лодки. Здесь он любил полежать в послеобеденные часы, ожидая, когда солнечные лучи брызнут из-за Скалы рыболовов, поднимавшейся напротив. Тогда озеро, отражая их, начинало сверкать мириадами серебристых блесток, застывших под верхним слоем воды, четких и ясных, как россыпь серебряных бус. Он вспомнил по ассоциации бойцовых петухов на ферме мистера Лоу — исстари прославленных забияк, которых держали теперь на племя, с роскошными хвостами, пунцовыми гребнями, а главное, с золотистыми гривами, ниспадавшими на спину узкими и длинными золотыми шнурами, не уступающими по красоте волосам Дженис. Неожиданная яркость оперения — броские, экзотические краски на фоне ландшафта, окрашенного в незаметно переливающиеся бесконечно нежные сумеречные тона, — напомнила ему живые краски гончарных изделий в описании Эгнис. Так и тут на фоне озера, папоротников и мхов, рядом с камнями, сланцем, порослями утесника и репейника — вдруг этот слепящий холодный блеск серебра.

Водил его смотреть английских бойцовых петухов Уиф — порода называлась «Голден дакуингс». С помощью того же Уифа он узнал и много других до той поры неизвестных ему названий. Потому что, хотя Ричард и вырос в большой деревне, по-настоящему деревни он не знал. Он знал землю и ее запахи, но воспоминания его были связаны всегда с маленькими улочками, с кино, школой — приметами городской жизни.