Читаем «За други своя…». Хрестоматия православного воина. Книга о воинской нравственности полностью

Как можно убедиться из материалов, приведенных в хрестоматии, православие успешно решало задачи подготовки души воина к исполнению ратного долга и сплочения российского общества перед лицом военной угрозы вплоть до начала ХХ века. Духовный кризис, поразивший в этот период сначала образованное общество, а затем и широкие народные массы, был следствием постепенной подмены на протяжении почти двух предшествующих столетий религиозных ценностей идеями гуманизма, которые при всей своей внешней привлекательности оказались бессильны оправдать все более тяжелые жертвы, которые армия и народ вынуждены были приносить на алтарь отечества. К тому же гуманистические ценности были слишком идеальными, не имеющими связи с практической моралью масс.

Кризис гуманизма после трех лет разрушительной и кровопролитной войны вылился в 1917 г. в полное, казалось, торжество социальных ценностей грубого материализма, укладывавшихся в известный большевистский лозунг «грабь награбленное». Следует признать, что соблазн построения земного царства справедливости на четверть века трагически разделил страну на два непримиримых лагеря, когда зыбкий и призрачный социальный мир поддерживался, по существу, только жесточайшим страхом перманентных репрессий.

Но этот «малый» страх закономерно спасовал перед «большим» страхом, внушенным отлично организованной, вооруженной и вымуштрованной гитлеровской армадой, ибо смерть, которую она несла, была, во-первых, зримой и массовой, а во-вторых, неотвратимой. Смерть теперь не приходила незаметно за отдельными «врагами народа» под покровом ночи, и от нее невозможно было спастись социальной мимикрией, доведенной в советском обществе до такой степени совершенства, что даже сами вожди обманывались порой насчет его единства.

Страх есть оружие диавола, который изгоняется, по слову Спасителя, только молитвой и постом. Потребовалась сугубая молитва Церкви и всеобщий голодный пост народа, вопиявшего в бесчисленных осиротевших деревнях, в холодных ленинградских храмах, чтобы этот страх, по милосердию Божию, стал понемногу избываться вместе с грехом богоотступничества.

Естественную «жажду жизни», заключенную в социальном инстинкте самосохранения, необходимо было подкрепить, придать войне характер подвига не во имя защиты только завоеваний социализма (как показали первые месяцы войны, это вызывало энтузиазм далеко не у всех советских граждан), но и за то, что веками составляло основу национально-государственной идентичности этноса. В этих условиях патриотическая, по своему содержанию религиозная, идея заменила в народном сознании жертву Богочеловека за народ жертвой народом за Человека, за его душу и личность. Эта жертва оказалась способной до определенной степени консолидировать общество, что обеспечило преодоление страха перед личной смертью и, в конечном счете, победу над страшным врагом. Совершенно естественно, что традиционные религии в этих условиях оказались для советского государства ценными союзниками в деле подготовки сознания населения к необходимости жертвы «за други своя».

Но после того как «майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои», закончился и краткий период относительно мирного сосуществования советской власти с религиями. Выйдя из пламени войны очистившимися, обновленными нравственной патриотической жертвой миллионов и до определенной степени переродившимися, партии и советскому государству показалось зазорным и небезопасным делить власть над умами и душами с Церковью.

Однако грозный опыт первых месяцев войны, показавший слабость утопических материалистических идеалов «страны победившего социализма» перед черной нацистской квазирелигией, одурманившей головы немцев, не прошел даром для советских идеологов. Мощный патриотический подъем духа, вызванный обращением к изучению исторического наследия России, воскрешением ее культурных и религиозных ценностей, наконец, колоссальным значением Победы надо было умело использовать, поставить на службу власти. Масштабные задачи восстановления разрушенного войной также настоятельно требовали напряжения всех сил народа.

В этих условиях советский патриотизм начал постепенно обретать черты квазирелигии (в терминах П. Тиллиха), призванной обеспечить единство народов, слагавших Советский Союз, и мобилизацию всех сил в мирном труде и в случае военной угрозы.