Читаем Высотка полностью

(Потом выяснилось, что бардак не его. Тут кто только не жил после того, как Митя съехал, вот и накопилось. У Митьки же всегда ни пылинки. Он ведь в армии был, рассказывал мне Кубик неделей позже, а я слушала и записывала в свой вечный фрейдовский блокнот. Про Митю интересно все. Теперь — особенно).

Велено ждать, я присела на диванчик, попрыгала слегка — мягкий. Обалдевший Петя упал рядышком, пиво греется, ждем.

— Занятно. Я даже не знаю, как выглядит хозяин комнаты, в которой мы теперь будем жить.

— У тебя всегда так. Птичка божия не знает, — проворчал Петя не без удовольствия. Мое легкомыслие, мнимое или реальное, выгодно оттеняло его взрослость и солидность. — Что там у Баева с Самсоном опять?

— Да ничего нового. Мужской разговор, раздел имущества. Баев надеется, что окончательный. Свежо предание, ага.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— А почему я должна беспокоиться? Если Самсон без памяти любит Баева — это его личное дело. Я его где-то понимаю — у меня к Баеву сходные чувства.

— Злая ты, — хмыкнул Петя. Я злая, он добрый, всегда есть чему поучиться друг у друга.

— Мне Пашку правда жалко. Кроме шуток, тут такая привязанность, на которую женщины, кажется, вообще неспособны. Удивляет другое — никто до сих пор не усомнился в баевской ориентации. Он такой мужской, наш Баев, пробы ставить негде.

— И это ты про своего возлюбленного.

— Мой возлюбленный тот еще фрукт.

Помолчали, поглядели на пиво, послушали, как тикают настенные часы — еще одно чудо цивилизации. И на что мне часы?

— Все бы хорошо, но пол здесь такой же пакостный, как и во всем ГЗ, жителя которого можно без труда узнать по желтым пяткам, тапкам и носкам, — вздохнул Петя. — Неужели они до сих пор натирают пол мастикой, как во времена культа личности?

— А я привыкла. Ну желтые, подумаешь. Зато здесь есть абсолютно все и можно ходить по мрамору в тапках. Один раз занырнул — и больше не выныриваешь, живешь на полном жизненном обеспечении. Здесь даже воздух свой собственный… Но самое главное — крыша. О, мой юный друг, ты не знаешь Москвы, если не бродил по крыше ГЗ!.. не стоял под часами с десятиметровой стрелкой!.. под барометром и гигрометром!..

— …который уже год как сломался и показывает великую сушь.

— В некотором роде это правильно. Тут у всех по утрам наступает великая сушь.

Пауза. Жестоко — после вчерашнего-то — всучить целый ящик и запретить его вскрывать. Вчера Петя снял нас с поезда тепленькими, в лабе продолжили, отдежурили ночную вахту, уговорили половину продовольственных запасов, выданных нам Данькиной мамой, плюс бутылочка домашней клюковки от А. К. Потому и жизнь теперь неспешная, и разговоры вялые, и шевелиться лень.

— Помню свой первый раз на крыше. Как поднимались на лифте, шли какими-то галереями… Круглые окна под потолком, ну эти, похожие на иллюминаторы… И стены метровой толщины. В такой стене даже небольшое окошко кажется подзорной трубой, как будто ты внутри подводной лодки.

— Тогда перископом.

— Что? А, да. (Доходит с трудом, мысли в голове катаются, как железные шарики: наклонишь голову — и покатились). Для кого эти окна — для небесного воинства?.. ГЗ вообще странноватое здание — лестницы сумасшедшие, которые никуда не ведут, коридоры, лифты с телефонами… О чем это я, собственно?..

— О твоем первом разе на крыше, — отозвался Петя (слушает все-таки).

— Точно. Мы доехали до геологического музея, повертелись там, и Данька сказал, что дальше нас не пустят, но он знает, как попасть на звездочку, на самый верх.

— И что, попали?

— Не-а. Кое-как до ротонды добрались, но нас оттуда турнули.

— Правильно. На шпиле и смотреть-то нечего — метеорологическое оборудование, парочка локаторов, сигнальные огни, ерунда, короче. Сама звезда из желтой стекляшки, изрядно покоцанной, вот и все.

— Откуда знаешь?

— Был однажды, проводил высотный эксперимент. И с высоты вам шлем привет.

— А Данька сказал, что на звездочке сидит третий отдел.

— Твой Данька болтун.

— Вообще-то у него отец — подполковник КГБ.

— Ну тогда я умолкаю.

Опять с подковыркой. А ведь я и ответить могу!.. Сейчас, правда, неохота, да и Петька такой милый с похмелья, сонный, ворчливый. Завалиться бы на этот диванчик и придавить как следует, но не время, ждем-с.

— Еще он мне рассказывал про подземелье…

— Я так и знал.

(Нет, Петенька, сарказм — это не твое. Глаза к небу и голосок попротивнее — я таак и зна-а-ал — иначе неясно, что именно ты зна-а-ал и как именно таак.)