Читаем Высотка полностью

«…и безгранично доверял ежу»

прочла в папиной газете, где Горбачева сравнивали с Хрущевым, и не сразу поняла, что это опечатка

Михал Сергеич загорал, купался и слушал транзистор чтоб я так жил, сказал папа

тут все на ушах стоят, а у него каникулы, ему дела нет Никита бы не стерпел, он бы выкинул что-нибудь

впрочем, этот новый еще выкинет, попомните мое слово

небо понемногу прояснялось

дождевые тучи отползали на восток

станции проносились мимо со скоростью звука

щитовые домики, шлагбаумы, лодки, костры

дачники с ведрами, удочками и радиоприемниками

эфир был переполнен треском, щелканьем, соловьиными трелями, они проникали сквозь наушники, перебивая латиноамериканскую печаль

я не могла сосредоточиться на Карлосе и улице Корьентос, бархатных портьерах, попугаях и поцелуях

танго, войдя в диссонанс с музыкой революции

поблекло, осыпалось

с ума посходили от своей свободы, ворчала соседка справа

встречные поезда, взбудораженные пассажиры с газетами, все едут туда, одна я пока не в обойме, но скоро буду, заряда осталось минут на пятнадцать

прибалты требуют независимости и со дня на день ее получат, пророчествовала дама с «Комсомолкой» в руках, совку капец, подтвердил ее собеседник, паренек лет пятнадцати в куртке с заклепками, и все они понимали, хорошо это или плохо, а я нет

на вокзале столпотворение

Гарик у первого вагона, машет рукой

уставились друг на друга в изумлении

ну и видок у тебя, ха-ха // на себя-то посмотри

смешные тараканьи усики, как будто приклеенные

не тот ли это сюрприз, на который он намекал по телефону?

это для перформанса, потом сбрею, не пугайся

а где твои волосы?

ты похож на гаучо, заявила я, едва сдерживая смех

какая гнусная рожа

однако не могу не отметить, что это очень стильно, особенно если намазать голову гелем, кстати, ты купил?

я же сказал — сбрею, маме тоже не нравится, она меня за неделю пополам перепилила, но я терпел, и я купил

просмотр наверняка отменили, но мы пойдем

только не сегодня, ладно? и вот что — оставь, наконец,

свой плеер, ничего с ним не случится до утра.

Зашли на минутку, бросили рюкзак, взяли Гарикову штормовку, ту самую, из деревни, и влились в народные массы.

Москва гуляла на всю катушку, размахивая триколорами, выбрасывала вверх руки, сжатые в кулак, сложенные в козу; скандировала «хунте хана» и «Ельцин — ты нас только позови»; пестрела почти одесскими транспарантами и граффити; пила из горла и не пьянела; браталась сама с собой на углах; и хотя я по-прежнему ничего толком не понимала и не разделяла общего восторга относительно каламбура про тушку Пуго, все вокруг было каким-то первоапрельским, нашим. Я поймала себя на мысли, что Баев должен быть где-то рядом, он не пропустил бы такое, и мы обязательно столкнемся с ним — на этом перекрестке, или на следующем, надо только внимательно смотреть по сторонам.

Тогда, с Самсоном, ведь получилось, мы его встретили — а теперь? Володька Качусов с флажком — пожалуйста, Гариковы одноклассники — полный набор, психфаковские мальчики-доценты — налицо (В. П. с девицей лет двадцати пяти, интересненько), а этого нет как нет…

Может быть, потому, что Баев так и не объявился, я плохо запомнила тот день. От него остались обрывки лозунгов, привкус пива из металлической банки, пакет с сушками по кругу, пачка сигарет, открытая и сразу розданная на двадцатерых, гитара тоже по кругу, Галич, Окуджава, Цой, Кинчев, адская песенная смесь, и какая-то дикая покинутая радость оттого, что я здесь одна (а Гарик? а друзья-товарищи? а народ-победитель?). Я бродила по улицам, утверждаясь во мнении, что ни зеленое русалочье платье, ни ликующая Москва, ни гаучо Гарик меня не спасут. Уже поздно, совсем ночь, и этот больше не найдется, и нет сил даже прибавить рефрен — никогда.

Толпа несла нас в нужном направлении, по всем достопримечательностям, мимо бывших палаточных лагерей, перевернутых бетонных блоков, по улицам, которые два дня назад были перегорожены троллейбусами… Теперь Гарик несся вперед, а я смотрела под ноги. Ближе к полуночи мы оказались на Лубянке и там попали прямо в историю.

Нас доставили к памятнику Дзержинскому и притиснули к ограждению. Гарик был невероятно возбужден. Гляди — Станкевич! — кричал он мне на ухо, как будто Станкевич был по меньшей мере Ринго Старр и на него надо было смотреть снизу вверх. А это кто, с бородкой? Ну тот, который всем руководит, ты не знаешь, кто он? (А кто такой Станкевич?) Ты только погляди — гебня попряталась за занавесками, ждет, что дальше будет, пойдут их штурмовать или нет. Тараканы под диваны, а козявочки под лавочки. А что — покончить с ними раз и навсегда! — петушился он, очень смешной в этих своих усиках.